– У меня пока есть, спасибо. – Максвелл повертел в руках свой бокал и, не глядя на Сансевино, как бы невзначай спросил: – Помните того парня, который был с вами, когда нас схватили в Полинаго?

– Мантани?

– Да. Я еще тогда подумал: надо будет обязательно спросить у вас об этом, если доведется снова встретиться. Так кто кого привел в тратторию Ригалло: он вас или вы его? Когда я допрашивал его, он клялся, что предупредил вас, мол, Ригалло – фашист, а вы над ним посмеялись. Так он предупредил вас?

– Нет. Мне кажется, наоборот, я предупредил его об опасности. Мисс Тучек, вам налить?

Она кивнула, и он взял се бокал. Максвелл, стоявший рядом со мной, чуть слышно шепнул:

– Ты был прав. Дик.

– Что ты имеешь в виду?

– Хозяина той траттории звали Базани, а не Ригалло, – сказал он.

Я промолчал, но Везувий вдруг был забыт. Вулкан находился здесь, в этой комнате. Достаточно маленькой искры, чтобы последовал мощный взрыв. Моя рука скользнула в карман, ощупывая холодную сталь Джининого пистолета. Только Хэкет был здесь человеком случайным – туристом, зациклившимся на Везувии. Все остальные были связаны невидимыми нитями.

Хильда и Максвелл, искавшие Тучека; Сансевино, жаждущий найти то, что хранится в моем протезе… А Джина все играла и играла Россини, играла механически, без души, так что веселая музыка звучала тускло, чуть ли не трагически. А стоявший у двери Роберто смотрел на нее. Нервы мои были напряжены до предела, и я готов был крикнуть: да у меня же то, что жаждет заполучить Сансевино, лишь бы разрядить обстановку. Но мне ничего не оставалось, как ждать, когда напряжение достигнет критической точки и произойдет взрыв.

Глава 6

Только Джина сумела излить в музыке настроение, владевшее всеми, кто находился в комнате. Она вдруг заиграла «Проклятие Фауста», и гнев и неистовство, звучавшие в музыке, взволновали всех. Разговоры стихли. Все мы слушали, не сводя глаз с Джины. А Джина играла самозабвенно, ее пальцы извлекали из клавиш звуки, в которых были горечь и ненависть, владевшие нами. Я навсегда запомнил ее сидящей за этим проклятым роялем. На бледном лице, вспотевшем от напряжения, обозначились морщинки, которых я прежде не замечал. Волосы ее стали влажными, под мышками проступил пот, а она все играла и играла, многократно повторяя одно и то же, словно от этого зависела ее жизнь.

– Мне кажется, твоя графиня скоро просто рухнет без чувств, – шепнул мне Максвелл.

Я ничего не ответил, я не мог оторвать от нее глаз, как будто своей музыкой она загипнотизировала меня.

Вот тогда-то это и произошло. Она вдруг повернула голову и минуту смотрела на меня. Затем обвела взглядом присутствующих, и музыка замерла.

– Почему все вы уставились на меня? – прошептала она.

И когда никто из нас ничего не ответил, она ударила по клавишам и сквозь нарастающие аккорды крикнула:

– Почему вы все уставились на меня?!

Все пребывали в оцепенении. А она, уткнувшись головой в руки, лежавшие на клавишах, разразилась рыданиями.

Сансевино поспешил было к ней, но остановился, взглянув на меня. Он оказался перед дилеммой: с одной стороны, ему хотелось успокоить ее, дав ей наркотик, а с другой стороны, он боялся оставить нас с Максвеллом.

Тем временем на пороге комнаты появился Агостиньо, словно ожидавший сигнала хозяина. Его старческое лицо сияло, а глаза горели, как будто он увидел Деву Марию.

– Ну что там еще? – нетерпеливо спросил Сансевино.

– Пепел, синьор. Он прекратился. Мы спасены. Мадонна оказалась милостива к нам.

Сансевино подошел к окну в дальнем конце комнаты и открыл ставни. Агостиньо был прав.