- Ты бригадир, вспомни.

- А что для меня так называемое бригадирство?

- Люди становятся жалкими, когда пытаются скрывать свои слабости, неведомо кому тихо проговорила Анастасия. - А если они еще начинают рисоваться своими слабостями, то перестают быть интересными.

Людмила подошла к магнитофону.

- Юка, найди что-нибудь интересное. У тебя же столько записей.

- Найду, найду. У меня страшно интересные записи. Но я хотел, чтобы Иван сделал свое тысяча восемьсот семьдесят первое предупреждение.

Совинский пожал плечами.

- Если уж ты хочешь говорить до конца, то могу тебе сказать... Я бы на твоем месте, с таким отношением... Просто пошел бы завтра и отказался от бригадирства. Какой же из тебя бригадир? Да еще, наверное, и бригада передовая. Я же знаю, что такое наладчики...

- Угадал! - обрадованно воскликнул Юрий. - Комсомольская! Как в той песне: "Не расстанусь с комсомолом, буду вечно молодым". И мы делаем свое дело, а ты? Приехал нас покритиковать? Видали мы таких критиков! Спроси у моего отца, товарища Кучмиенко. Он все знает. Я читал когда-то роман. Называется: "Калека, не сдавайся!"

- Не читал ты такого романа, - Людмила подошла, повела его к магнитофону, - не выдумывай, не читал.

- Ну, не читал. А роман такой есть. Кроме того, что такое бригадир? И что такое наладчик? Теперь интегральные схемы такие тебе отпечатают, что только меняй их, как перчатки, и все. А ты приехал... Завидуешь, что я зять академика Карналя? Так если хочешь знать - это рабство, которое не переборешь ничем. "А-а, это тот, что женат на дочке академика Карналя?", "А-а, это зять академика Карналя?" Единственный выход - самому стать академиком. Но это же, наверное, ужасная скука.

- Прекрати, - тихо сказала Людмила.

- Ну, ладно... Он все знает, я темный. Он сидит в Приднепровске и учится разговаривать с вычислительными машинами, а я отдаю предпочтение разговорам с женщинами.

- Не вижу особых успехов, - подала голос Анастасия.

Кучмиенко покряхтел. Он снова очутился на периферии заинтересованностей, его вытесняли безжалостно и постоянно, вся его значительность, которой он так гордился, слетела с него, как только он переступил порог этой квартиры, с ним не считался даже родной сын. Он попытался прикрикнуть на Юрия:

- Да замолчи ты!

Но Юрий уже вышел из-под контроля, и, пожалуй, не сегодня, а давно, он был запрограммирован таким, может, еще с детства. Кроме того, тут речь шла не о каких-то временных недоразумениях, не о делах сугубо производственных, за которые он и в самом деле не мог отвечать в такой степени, как это почему-то пытался ему приписать Совинский. Были и еще причины - более глубокие, более скрытые, известные лишь троим: Юрию, Людмиле, Ивану. Кучмиенко и Анастасия должны были довольствоваться ролью слушателей, им выпадало разве что время от времени ронять слово-другое, которые во внимание не принимались.

- Я женился на Люке, - словно бы сам себе громко говорил Юрий, - но ведь она меня не любит. Она сожалеет, что отказала тогда Совинскому. Всю жизнь будет раскаиваться и сожалеть. Анастасия, вы знаете: Иван до сих пор любит Люку.

- Любовь никогда никого не унижала, - спокойно ответила Анастасия.

- Да, - воскликнул Юрий, - она поднимает человека, как математика. Она помогает человеку окончательно потерять обезьяний хвост. Вопрос: как вы относитесь к случайным половым связям?

Людмила шлепнула его по щеке.

- Замолчи! Как не стыдно!

- Прости, Юра, - сказал сконфуженно Совинский, - я не хотел...

- Ты привел Анастасию, чтобы посмотреть на выражения наших лиц, а затем кинулся еще обливать грязью всю нашу работу.