|
- А-а! Разбойники! Подумайте! - запинаясь, сказал он Жану и Морису. - Все погибло! Они сегодня утром сожгут Седан так же, как сожгли вчера Базейль... Я разорен, разорен! Заметив ссадину на лбу у Генриетты, он встревожился и вспомнил, что еще не расспросил ее. - Да, правда, вы ведь там побывали! Это там вас хватили?.. Эх, бедняга Вейс! И вдруг, поняв по заплаканным глазам Генриетты, что она знает о смерти мужа, он сообщил ужасную подробность, о которой сейчас только узнал от столяра. - Бедняга Вейс! Говорят, они его сожгли... Да, они облили дом керосином, подпалили и бросили туда трупы расстрелянных жителей. Генриетта слушала с ужасом. Боже мой! Ее лишили даже последнего утешения: получить тело и похоронить дорогого покойника; его пепел развеет ветер! "Морис опять сжал ее в объятиях, ласково называл своей бедной Золушкой, умолял ее не убиваться: ведь она такая стойкая! Делагерш молчал и смотрел в окно, на рассвет; вдруг он обернулся и сказал Морису и Жану: - Кстати, я забыл... Я хотел вам сказать, что в сарае, куда положили казенные деньги, какой-то офицер раздает их солдатам, чтобы ничего не досталось пруссакам... Вы бы сошли вниз! Деньги могут пригодиться, если мы все не подохнем сегодня вечером. Это был хороший совет. Морис и Жан пошли вниз, а Генриетта согласилась прилечь на кушетку, где ночевал ее брат. Делагерш направился в соседнюю комнату; там все еще невозмутимо спокойным, детским сном спала Жильберта; ни голоса, ни рыдания не разбудили ее; она даже не пошевельнулась. Делагерш просунул голову в дверь комнаты, где его мать сидела у изголовья полковника де Винейля; старуха задремала в кресле; полковник не поднимал век, не двигался, изнуренный лихорадкой. Вдруг он широко открыл глаза и спросил: - Ну, как? Кончено, правда? Досадуя, что этот вопрос задерживает его, как раз когда он надеялся ускользнуть, Делагерш сердито отмахнулся и, понизив голос, ответил: - Какое там "кончено"! Того и гляди, начнется опять!.. Ничего еще не подписано! Тихо-тихо, начиная бредить, полковник заговорил: - Господи! Дай мне умереть, лишь бы не увидеть конца!.. Я не слышу пушек. Почему больше не стреляют?.. Там, в Сен-Манже, во Фленье, в наших руках все дороги, мы сбросим пруссаков в Маас, если они вздумают обойти Седан, чтобы атаковать нас. Город у наших ног; это преграда, она укрепляет наши позиции... Вперед! Седьмой корпус выступит первым, двенадцатый будет прикрывать отступление... Его руки метались на простынях, двигались, словно в лад рыси коня, на котором он будто бы мчался в бреду. Мало-помалу движения замедлились, язык стал заплетаться; полковник снова заснул. |
