Они сидят на веранде, лакомясь бифштексом, и Кэм, наконец, пробует разбить лёд.

— Мне жаль, что тогда так получилось, — говорит он. — Я просто слегка вышел из равновесия. Быть на попечении у государства — в этом нет ничего плохого. Фактически, некоторые части меня знают, что это такое. У меня есть воспоминания о государственных приютах. О многих из них.

Риса вперяется взглядом в тарелку.

— Будь добр, не говори об этом. Я ем.

Но его не остановить.

— Приют — это не самое лучшее место на земле, я понимаю. Ты вынужден бороться за каждую кроху внимания к себе, иначе жизнь становится простым прозябанием, а это худшее, что только может случиться с человеком.

Риса поднимает на него глаза. Ну и ну. Он сумел выразить точными словами те самые чувства, которые она всегда испытывала в отношении своего детства.

— Ты знаешь, в каких приютах воспитывался? — интересуется она.

— Не сказал бы. Просто в голове мелькают образы, чувства, обрывки воспоминаний, но в моём речевом центре практически нет частей, полученных от государственных сирот.

— Неудивительно. В приютах не слишком-то заботятся о том, чтобы развивать у детей речевые навыки, — усмехается Риса.

— Ты что-нибудь знаешь о себе? — любопытствует Кэм. — Как ты оказалась в приюте? Кто твои родители?

В горле Рисы образуется ком, который она пытается проглотить.

— Эта информация никому не доступна.

— Мне доступна, — говорит Кэм.

При этих словах ею овладевают и опасение, и робкая надежда. Но на этот раз, с удовлетворением отмечает она, опасение сильнее.

— Собственно, мне никогда и не хотелось это знать. Да и сейчас не хочется.

Кэм опускает взор. Он немного разочарован. А может, даже и не немного. Риса неожиданно для себя тянется к нему через стол и сжимает его пальцы.

— Спасибо за предложение. Очень мило с твоей стороны, но... я привыкла. Не надо мне это знать.

И только отпустив его ладонь, Риса осознаёт, что это её первый добровольный физический контакт с ним за всё время их знакомства. Её жест не проходит незамеченным и для Кэма.

— Я знаю, ты любила парня, которого называют Беглецом из Акрона, — говорит он.

Риса старается не выказать своих чувств.

— Мне очень жаль, что он погиб, — говорит Кэм. Риса смотрит на него в ужасе, но тут он добавляет: — Наверно, тот день в лагере «Весёлый Дровосек» был просто кошмаром.

Риса испускает глубокий дрожащий вздох облегчения. Похоже, Кэм не в курсе, что Коннор жив. Значит ли это, что и «Граждане за прогресс» тоже ни сном ни духом? Но об этом лучше не спрашивать, да и вообще на эту тему говорить не стоит — может возникнуть слишком много встречных вопросов.

— Ты тоскуешь по нему? — спрашивает Кэм.

Вот теперь она может сказать ему правду.

— Да. Очень.

Они надолго замолкают. И наконец Кэм произносит:

— Я понимаю, что никогда не смогу заменить его тебе. Надеюсь лишь, что в твоём сердце хватит места и для меня — как для друга...

— Я ничего не обещаю, — отрезает Риса, стараясь не показать, что его слова тронули её.

— Ты по-прежнему считаешь меня уродом? — спрашивает Кэм. — Я всё так же отвратителен тебе?

Риса хочет ответить правдиво, но не может сразу подобрать подходящие слова. Он принимает её молчание за нежелание обидеть его и опускает глаза.

— Понятно.

— Нет, — говорит Риса. — Я не считаю тебя уродом. К тебе просто нельзя подходить с обычной меркой. Это всё равно, что пытаться решить: женщина на картине Пикассо — прекрасна она или уродлива? Не приходишь ни к какому выводу, но не смотреть не можешь.