— Ух, как я ненавижу то, чем мы занимаемся, и как мы этим занимаемся! — вопит Мираколина, удирая от особенно агрессивного дальнобойщика, гнавшегося за ними с монтировкой целых десять ярдов. — Я чувствую себя такой замаранной! Просто как недочеловек какой-то!

— Вот-вот! — отзывается Лев. — Теперь ты знаешь, каково приходится настоящему беглому расплёту!

Лев вынужден признать: снова жить беспризорником, фактически, здóрово! В первый раз, когда он только попал на улицу, это было ужасно — боязнь предательства, отчуждение от общества и выживание, выживание, выживание. Всё это было тогда ему ненавистно, да, впрочем, образы прошлого до сих пор мучают его в кошмарах; но теперь всё иначе. Подчиняться инстинктам, следовать за своими импульсами, а уж о приливах адреналина и говорить нечего — всё это куда более завлекательно, чем жизнь птицы в клетке, которую он вёл в замке Кавено. И похоже, Мираколине тоже не чужды эти радости: каждый раз как им удаётся какая-нибудь проделка, она словно оттаивает. Изредка у неё на лице даже возникает улыбка.

Самый длинный отрезок пути им предстоит проделать в багажном отсеке «Грейхаунда» — они забираются туда, пока никто не видит. Автобус направляется из Талсы в город Альбукерке, что в Нью-Мексико — соседнем с Аризоной штате.

— Ты вообще намерен когда-нибудь рассказать мне, где закончится наше путешествие?

— Мы едем в Тусон, — наконец говорит он, не вдаваясь, однако, в подробности.

Автобус отходит в пять вечера, поездка продлится всю ночь. Гнёздышко, которое они устроили себе между чемоданами и баулами, довольно уютное, но через пару часов после отправления Лев обнаруживает Проблему. Хотя в их тёмном закутке не видно ни зги, Мираколина, должно быть, чувствует, что что-то не так, потому что спрашивает:

— Что с тобой?

— Ничего особенного, — говорит Лев. И тут же признаётся: — Мне надо пописать.

— Ах вот как! — надменно отзывается Мираколина; небось, годами тренировалась, чтобы выработать такой тон. — А я вот думаю головой, и потому позаботилась об этом ещё на автовокзале.

Проходит ещё минут десять, и Леву ясно — катастрофа неминуема.

— Уж не собираешься ли ты намочить штаны? — спрашивает его спутница.

— Нет! — пыхтит Лев. — Я лучше взорвусь!

— А, ну, по этой части у тебя есть опыт.

— Очень смешно.

Когда автобус начинает подпрыгивать на ухабах, Леву становится совсем невмоготу. Но не гадить же прямо здесь, в багажном отделении! Хотя постой... Кругом столько отличных чемоданов, содержимое которых очень даже неплохо впитывает жидкости... Отодвинувшись от Мираколины, он принимается расстёгивать молнию на чьём-то чемодане.

— Ты собираешься нассать в чужой чемодан?!

— А у тебя есть идея получше?

И тут, совершенно неожиданно, Мираколина издаёт смешок, затем начинает хихикать и наконец хохочет во всё горло:

— Ну и дела! Он сейчас напустит в чей-то чемодан!

— Тихо! Хочешь, чтобы пассажиры услышали?

Но Мираколину уже не остановить — она ржёт так, что живот сводит.

— Они... открывают свой... чемодан... — выдавливает она между приступами смеха, — а всё их барахло обоссано!

Леву, однако, не до смеха. Он открывает чемодан и щупает его содержимое, чтобы удостовериться, что здесь только одежда и никакой электроники, иначе ему несдобровать.