|
Она даже не вышла к Боуэну, когда тот плакал полчаса, пока Элли не забрала его в библиотеку, чтобы отвлечь. Она действительно квалифицированный воспитатель; она может открыть справочник о модели кондиционера и сделать вид, что читает, указывая на фотографии и рассказывая историю об ангелах и падающих звездах. Я слушаю ее, ее молодой голос, идущий вниз по лестнице, я не спускаю глаз с трещины в потолке. Она отвлекает меня от жутких картин в моей голове. Вон проходит мимо меня, и поначалу я думаю, что он не понимает, что я здесь, но, не оглядываясь на меня, он говорит:
- Садитесь все в машину. Дверь захлопывается за ним. Я слышу скрип паркетной доски и когда добираюсь до основания лестницы, я вижу Сесилию на верхней ступеньке. Слишком темно чтобы видеть ее лицо. Я вижу блеск в ее глазах, которые смотрят сквозь меня. У нее сумочка цвета фуксии на плече и чемодан Линдена в руках. Мы привезли одежду и припасы с нами, когда ездили в Южную Каролину. Но такие вещи, как смесь для Боуэна и эскизы Линдена останутся здесь. - Пора? – говорит она. Это первые слова, которые она говорит мне за эту ночь. Первые слова, которые она говорит с тех пор, как стала четырнадцатилетней вдовой. - Да – говорю я. - Элди – зовет она, не повышая голоса, не оглядываясь назад, чтобы посмотреть спускается ли она. Мы не говорим Риду «Прощай», но я смотрю через плечо и вижу его на кухне. Это не его вина. Я хочу ему сказать это. Хочется верить, что я забуду, что могла быть на его месте, тот кто должен был сидеть на месте второго пилота и кровь на лобовом стекле должна была быть моей. Сесилия молчит, когда мы идем к лимузину. Она была тихой весь вечер, не причитала, не рыдала. Но потом смотрит на ожидавшую машину и видит кожаные сиденья, где трое из нас сидели за несколько часов до этого, на обратном пути из Южной Каролины. В машине пахнет как в особняке. Пахнет прошедшим годом нашей жизни. Она поворачивается ко мне, как бы спрашивая, как я справляюсь с этим кошмаром. Она совсем не плакала, и я не знаю нормально ли это, но я тоже не плакала. Она открывает рот, чтобы заговорить, но издает лишь слабый каркающий звук. Элли и Вон ждут позади нас. - Садись – говорю я ей тихо – Я следом за тобой. Она кивает и садится на кресло возле окна. Я следую за ней. Потом Элли со спящим ребенком. Сесилия смотрит на него. - Что с нами будет? – спрашивает она, затаив дыхание. – Я дала Линдену все, что у меня было. - Не будь дурой Сесилия – говорит Вон – Тебе нечего дать. У тебя не было ничего тогда, и сейчас ничего нет. Он закрывает за собой дверь. «Не смей верить, чтобы тебе не говорили», я бы сказала, если бы осмелилась говорить. Она сжимает челюсти, подтягивает сумку, и смотрит из своего окна. Я не вижу Роуэна когда мы возвращаемся в особняк, и я не настолько глупа, чтобы спрашивать о Габриэле, что, несомненно, разбудит новый гнев Вона. Я боюсь, что он убьет Габриэля, просто, чтобы причинить мне боль. В любом случае, Вон уже исчезает к тому времени, когда слуга открывает для нас дверь лимузина. Мы идем через кухню, которая пуста и чиста, хотя ощущается легкий запах еды. Мне кажется, Вон уже готовиться к семейному ужину. Когда мы добираемся до лифта, слуга протягивает мне пластиковую карту-ключ, висящую на серебряной цепочке. Такую же дал мне когда-то Линден, когда решил сделать меня первой женой. - Распорядитель Вон просил, чтобы вы пошли со мной – говорит слуга Элли, пока она не ушла. Есть только одно место в мире, которое осталось для нас, куда мы можем пойти. Я вставляю ключ-карту, и двери лифта открываются, когда мы заходим, я нажимаю на кнопку, которая приведет нас на этаж жен. В течении часа я сижу в библиотеке и слушаю жуткие вопли Сесилии. Она наконец то нашла то, что искала, чтобы горевать, но всякий раз, когда я стучу в дверь или зову ее, она замолкает и ждет, что я оставлю ее в покое. |
