- Чей дом?

Я делаю шаг назад, в удушливый запах сигары Рида. Он ничего не говорит, стоит на ступенях у двери. Это не его война. Сесилия смотрит на меня, с тем же самым сожалением, как тогда, в тот день, когда я сказала ей, что наш свекр виновен в смерти Дженны. В тот день падал снег. И мое сердце разбивается, так же как тогда.

- Я должна ехать – говорит она.

- Я знаю – говорю я ей, потому что понимаю. У нее есть Боуэн , будущий малыш и любимый муж, она должна о них заботиться. У меня есть мой брат и Габриэль, и я должна их найти. Сесилия и я, больше не можем охранять друг друга. Мы должны отпустить.

Вон отпускает ее и она бросается ко мне, обнимая меня с такой силой, что я спотыкаюсь. Я обнимаю ее в ответ.

- Береги себя – шепчет она мне в ухо – Будь храброй, хорошо?

- Ты тоже – говорю я.

Она отпускает меня, когда Боуэн начинает плакать сильнее на несколько октав. Вон ведет ее к автомобилю и ждет пока она сядет, прежде чем сказать Эль, чтобы она отдала ребенка. Сесилия хватает своего сына, но наблюдает за мной поверх его завитков. Ее нижние веки покраснели, видны следы слез на ее щеках. Мы знаем, что вряд ли еще увидимся когда-нибудь. Если бы Линден приехал ее забрать, то мы смогли бы по-настоящему попрощаться. Вон садится возле нее и закрывает дверь. Я стою и смотрю на собственное отражение в затемненных окнах автомобиля. Теперь и она ушла. Рид подходит ко мне и вместе мы наблюдаем, как лимузин скрывается за горизонтом. Он предлагает мне свою сигарету, но я качаю головой, запрещаю себе думать, заглушаю эту боль в себе. Она невыносима. На меня накатывает печаль, я хочу, чтобы она исчезла, как и мои сестры по браку.

- Не расстраивайся, куколка – говорит Рид – Наша мать плохо заботилась о Воне. Хотя, благослови ее душу, она действительно пыталась. – Он хлопает меня по плечу. – Лучше помойся, у нас есть кое какая работа.

***

Вода сочится из душа, мутная и ржавая. Но это не хуже чем, то к чему я привыкла на Манхэттене, и я в состоянии довольно чисто помыться, не стоя непосредственно под ним. Я тщательно промываю глубокую рану, что бежит вдоль внутреннего бедра и зашитую кожу.

Когда я нахожу упакованный Линденом чемодан, я вижу, что он оставил рулон бинта и бутылку антисептика, в одном из внутренних карманов, рядом с зубной щеткой, где я несомненно их найду. Он все еще думает обо мне, заботится так, как умеет только он. Все свернуто аккуратно. Плохой муж, был бы взбешен из-за того, что я ему сделала, и мечтал бы, чтобы эта рана сгнила вместе с ногой. Я перевязываю рану и пытаюсь свернуть остальную часть бинта так же аккуратно, как и было, но как у Линдена у меня не получается. Помня, что сказал Рид вчера вечером о машинах, я скрепляю волосы одной из круглых резинок, что висят на ручке двери. Эти резинки на всех дверных ручках, и болты и ржавые гвозди в стеклянных банках, сложенные пирамидами в углах. Весь дом – словно машина, будто механизмы вертятся между стенами.

Внизу в прихожей пахнет жареным салом, запах усиливается при моем приближении к кухне.

- Голодная? – спрашивает Рид. Я качаю головой.

- Я так не думаю – говорит Рид, выливая жир со сковороды в старую банку. – Ты похожа на птичку и волосы твои похожи на гнездо.

Наверно я должна была обидеться, но я не имею ничего против такой картины, какой он меня обрисовал. Это заставляет меня чувствовать себя, дикой и храброй.

- Держу пари, ты никогда не ешь. - Говорит он – Держу пари, что ты ешь кислород, как масло. Держу пари, что ты так можешь прожить много дней.

Это заставляет меня улыбнуться. Теперь я понимаю, почему Вон не любит своего брата, и почему Линден любит.

- Что ж, – говорит он, поворачиваясь ко мне лицом – Мой племянник сказал мне, что ты еще выздоравливаешь.