– Какое милое животное, – улыбнулся Фойл, помешивая лед в своем стакане.

– Разве Иван считает вас своей семьей? – спросил Си.

К нему снова вернулся румянец, апломб и жесткий взгляд.

– Я думаю, что он всех нас считает своей семьей, а профессора Севиллу и меня, соответственно, родной а приемной матерями.

– Почему?

– Потому, что мы проводили с ним гораздо больше времени, чем другие наши сотрудники, а главное, потому, что именно мы, кормили его сначала молоком из соски, потом рыбой.

– Мисс Лафёй, – сказал, улыбаясь, Фойл, – с самого начала этого интервью вы держите нас в ужасной неизвестности: вы нам так и не сказали, заговорил ли ваш дельфин…

Арлетт посмотрела на него, в ее карих глазах появились лукавые искорки. Он подумал: «Какая прекрасная улыбка у этой девушки, такая широкая, открытая, добрая!»

– Сейчас скажу, – ответила Арлетт. – Но сперва я хочу подчеркнуть одно обстоятельство: принцип эксперимента профессора Севиллы основывается на явлении, впервые обнаруженном доктором Лилли и впоследствии подтвержденном другими исследователями, – дельфин способен спонтанно подражать человеческому голосу. Непрерывно разговаривая с Иваном, окружая его с утра до вечера «звуковой семейной атмосферой», по выражению профессора Севиллы, мы могли надеяться, что он начнет подражать звукам, которыми мы его пичкали, первое время не понимая их (как лепечущий в колыбели младенец), а затем понемногу схватывая их смысл

Арлетт выдержала паузу, окинула взглядом мужчин и, едва сдерживая торжествующий смех, объявила:

– Именно так все и вышло.

– Значит, он говорит! – воскликнул Си, привстав и бросив быстрый взгляд на Фойла.

Фойл подался вперед, стиснул руками стакан и, сдерживая волнение, глухо сказал:

– Значит, вы добились успеха!

– Частично, – ответила Арлетт, подняв правую руку. – Сейчас я вам расскажу, что ограничивает наш успех. Но прежде всего я скажу вам, что именно обусловило его. Голосовые органы дельфина совсем не похожи на наши. Дельфин произносит звуки не ртом – рот ему служит только для приема пищи, – а дыхалом – дыхательным органом, к которому животное не позволяет прикасаться. Даже и мысли быть не могло, чтобы обращаться с дыхалом так, как Хэйзы манипулировали губами Вики. Впрочем, в этом не было никакой необходимости, потому что с самого начала выявилось двойное превосходство Ивана над Вики: он может сознательно произносить отдельные звуки и непроизвольно имитировать человеческий голос. Но самое поразительное достижение Ивана, мистер Си, – оно предвещает будущие успехи, хотя в настоящий момент ему нечем особо похвастать, – состоит в том, что Иван сумел установить четкую и постоянную связь между повторяемым им словом и обозначаемой этим словом вещью. Иначе говоря, Иван поднялся до специфически человеческого понятия слова‑символа.

– Да ведь это поразительный скачок вперед! – изумился Фойл.

– Я тоже так думаю, – согласилась Арлетт, глаза ее оживленно блестели. – Если бы эксперимент профессора Севиллы на этом и закончился, он все равно явился бы поворотным пунктом в межвидовых отношениях.

Стало тихо. Си с ненавистью окинул взглядом тело Арлетт: «Какая все‑таки мерзость – женское тело; эти большие груди, ляжки, все такое слабое, дряблое». Он прикрыл глаза: «Поворотный пункт в межвидовых отношениях» – это уж слова Севиллы, она, конечно же, влюблена в патрона, все они хороши, на уме один секс…»

– Мисс Лафёй, – любезно спросил он, – сколько слов знает Иван?

– Сильно ли он искажает слова? – одновременно задал вопрос Фойл.