– Я и мои компаньоны очень старались, – хмыкнув, сказал Треф. Заметив, как едва уловимо изменилось лицо старика, заверил твердо: – Все возможные источники утечки информации ликвидированы. У ФСБ нет ни малейшего шанса докопаться до истины.

 – Что вы облили кислотой вместо… нее? – в тусклых глазах адвоката впервые промелькнуло нечто напоминающее любопытство. Лежащие на пледе высохшие, почти прозрачные руки дрогнули.

 – Это была другая икона, – не моргнув глазом соврал Леонид Александрович. – Примерно схожая с оригиналом по времени создания, но уже изрядно испорченная и не поддающаяся реставрации. Я купил ее в монастыре под Архангельском.

 – Значит, установить, что вандалами была уничтожена другая доска, теперь невозможно? – деловито осведомился Боярофф.

 – Убежден, – кивнул Треф. – На трухлявую деревяшку вылили столько кислоты, что от образа практически ничего не осталось. Тихвинская Богородица исчезла навсегда. Для всех, кроме вас, месье Боярофф.

 – Она… с вами? – Зрачки мумии внезапно загорелись, вспыхнули, словно последние угли догорающего костра под порывом ветра. – Я хочу ее видеть. Я хочу держать ее в руках. Прямо сейчас!

 – Нет проблем, – пожал плечами Флоренский. Он достал сотовый телефон и набрал номер Руслана. Глядя в непрозрачное снаружи стекло минивэна, дождался, когда сын ответит, и коротко сказал: – Принеси мне чемоданчик, будь добр.

 А потом они с парализованным старым французом долгих полминуты наблюдали, как Руслан с помощью ключа освобождается от пристегнутого к запястью сверкающего «браслета», как неторопливо направляется к машине, как открывает боковую дверь салона, как молча протягивает Флоренскому обтянутый черной кожей тяжелый чемоданчик, как снова закрывает дверь и возвращается к «мерседесу», где топчутся два амбала в расстегнутых кожаных куртках и мужчина лет пятидесяти в длинном кожаном плаще.

 Леонид Александрович положил «дипломат» на колени, набрал комбинации цифр на каждом из замков, откинул крышку и нежно, как младенца, извлек из бархатного нутра икону. Копию, написанную на дубовой доске таежным самоучкой Прохором Варежкиным.

 – Вот она, родимая, – благоговейным шепотом произнес Флоренский и искоса, из-под бровей, взглянул на встрепенувшегося, протянувшего к иконе свои мелко дрожащие руки коллекционера-фанатика, одной ногой уже давно стоящего в могиле. – Знаете, мне до сих пор не верится, что этот кусок дерева с потрескавшимися красками стоит два с половиной миллиона долларов…

 «Увидеть Париж и умереть» – хозяин «Полярной звезды» почему-то не к месту вдруг вспомнил название одного отечественного фильма и непроизвольно осклабился. «Какой затюканный совком мудак мог придумать такое дебильное название? Плебеи, голытьба, быдло! При чем здесь Париж? Имея кучу денег и ум, прекрасно можно жить даже здесь, в России. И особенно приятно кидать вот таких пришибленных терпил, вроде этого до конца дней прикованного к коляске скелета… Чума болотная! Ишь ты, как тебя зацепило, аж пасть приоткрыл. Того и гляди, слюнки с губы закапают…»

 – Мне кажется, вы кое-что забыли, уважаемый месье, – не скрывая превосходства над этим жалким инвалидом, ласково напомнил Леонид Александрович.