– Если мне не изменяет память, – сухо выговорил Алексей, – однажды вы, батюшка, сказали, что, будь у вас возможность, сделали бы все, чтобы облегчить мою участь. Или я тогда ослышался?! – Гольцов приподнял брови и посмотрел на меня как на лицемерного лжеца, не отвечающего за свои слова.

 – Я имел в виду тот отрезок времени, когда суд еще не вынес тебе смертный приговор, – спокойно конкретизировал я. – Да, чисто практически мне не составит труда отправить из Вологды сообщение на электронный почтовый ящик Алены. Но если я сделаю то, о чем ты просишь, то нарушу закон. За такой поступок… в общем, начальник тюрьмы будет иметь полное право требовать, чтобы я, умышленно нарушивший условия моего пребывания в закрытом режимном учреждении ГУИНа, немедленно покинул остров. Навсегда. Ты этого хочешь? Я – нет.

 – Хотите сказать, что я, зэк, толкаю вас, священника, на преступление? Ну и что?! – скрипнув зубами, взорвался Алексей. – Это самое безобидное преступление из всех, какие вообще можно совершить! – Медленно опустив взгляд и уставившись в пол камеры, Реаниматор понизил голос почти до шепота: – Неужели вы не видите, как мне это нужно… Просто знать, что с ней все в порядке! Большего я от вас не требую! Одно-единственное письмо и… если будет… один ответ. Я прекрасно понимаю, что прошу вас о том, чего вы делать не должны. И понимаю, ч е м вы рискуете в случае, если охране станет известно о нашей договоренности. Ведь смертник не имеет права на переписку. Но… ведь никто ничего не узнает, так?! Или вы выезжаете в Вологду только в сопровождении ментов?

 – Так было только в самом начале моей службы на Каменном, – ответил я. – Бывший начальник тюрьмы, подполковник Карпов, имел все основания не доверять мне, считая меня засланным тайным агентом спецслужб, который должен неотлучно находиться в тюрьме и докладывать наверх о всех нарушениях. К тому же ему было что скрывать… Тогда за мной в Вологде действительно следили. Причем не таясь, открыто. Сейчас я просто выхожу из машины и возвращаюсь назад в оговоренное время.

 – Я знаю, чего вы на самом деле опасаетесь, отец Павел, – снова подняв глаза и с надеждой посмотрев на меня, сказал Алексей. – Вы не боитесь, что вас заметят. И уж тем более узнают, по какой надобности вы решили зайти в Интернет-клуб. Практически это невозможно. Даже если за вами будут наблюдать сразу два топтуна! Нет, вы просто опасаетесь… если она… ответит и не захочет ограничиться лишь одним письмом… то я буду снова и снова просить вас быть нашим посредником. Такого не случится. Я понимаю – все кончено. И не хочу портить Алене жизнь, превращаться из первого любимого мужчины в вечно висящий за спиной, постоянно напоминающий о своем существовании в каком-то параллельном мире бестелесный призрак. Я обещаю вам. Всего одно письмо!.. Неужели вы – не на словах, а реально – не можете сделать для меня даже такую мелочь?!

 – Для тебя письмо от Алены – мелочь?

 – Что?.. Нет. То есть… Да, вы правы. Для меня это очень важно. Я хочу знать, что с ней все хорошо. Я не прошу вас соглашаться прямо сейчас, отец Павел…

 – Просишь, Леша, просишь, – чуть улыбнулся я, качая головой. – Прости, но…

 – Ладно. Хватит! – излишне резко перебил меня Гольцов. – Будем считать, что я вам ничего не говорил, а вы ничего не слышали. Извините. Я действительно не должен был предлагать вам, священнику, совершать недостойный поступок. Письмо смертника любимой девушке – это ведь кошмарное, опасное преступление…

 Я услышал, как скрипнули его зубы.