Все двинулись к своим комнатам.

Проходя через холл, я впервые осознала, насколько идет дому праздничный наряд, как удивительно красиво все вокруг выглядит. Даже гостиная, чопорная и холодная, на мой вкус, когда мы в ней были одни, сверкала сейчас всеми красками: в углах цветы, на белой скатерти розы в серебряных вазах, высокие, от пола до потолка окна на террасу распахнуты настежь; там, снаружи, как только стемнеет, зажгутся китайские фонарики. Оркестр уже приготовил свои инструменты на галерее менестрелей над холлом, и сам холл имел непривычно гостеприимный вид; в нем была теплота, сердечность, которой прежде я в нем не замечала, — благодаря вечеру, такому ясному и тихому, благодаря цветам под картинами и нашему смеху на широких каменных ступенях лестницы.

Суровость, даже аскетизм Мэндерли исчезли. Дом ожил, я даже не представляла, что он может стать таким. Ничего общего со знакомым мне старым спокойным Мэндерли. В нем была значительность. И беспечность — радостная, манящая. Казалось, дом вспомнил былые, давно минувшие дни, когда холл был пиршественным залом, где по стенам висело оружие и спускались гобелены, а за узким столом сидели мужчины, смеясь громче, чем смеемся теперь мы, требуя вина и песен и кидая на каменные плиты пола огромные куски мяса для дремлющих собак. Позже, когда прошли годы, тут все еще было весело, но в жизни появились изящество и достоинство, по широкой каменной лестнице спускалась в белом платье танцевать менуэт моя модель — Кэролайн де Уинтер. Ах, если бы можно было зачеркнуть все эти годы и взглянуть на нее! Как неуместны в этом доме наши современные танцы, как неромантичны. Они так не идут Мэндерли, унижают его. Я вдруг почувствовала, что согласна с миссис Дэнверс. Лучше было бы ограничиться какой-то одной эпохой, а не устраивать мешанину из всех времен и народов, которая нас ждала. Подумать только, Джайлс, бедняга, — такой благодушный и доброжелательный — в костюме шейха…

Клэрис уже ждала меня в спальне, ее круглое личико было пунцовым от возбуждения. Мы захихикали, глядя друг на друга, как две девчонки, и я попросила ее запереть дверь. Таинственно зашелестела папиросная бумага. Мы обращались друг к другу, как заговорщики, мы ходили на цыпочках. Я чувствовала себя как в детстве, накануне Рождества. Эта бесшумная беготня по комнате босиком, беззвучные взрывы смеха, приглушенные восклицания напомнили мне о том давнем времени, когда я вешала у камина чулок для подарков от Деда Мороза. Дверь между туалетной комнатой Максима и моей мы заперли, ему ко мне не попасть. Клэрис была моим единственным союзником и другом.

Платье сидело идеально. Я стояла недвижно, не в силах сдержать нетерпение, в то время как Клэрис дрожащими пальцами застегивала у меня на спине крючки.

— Ах, как красиво, мадам! — без остановки повторяла она, откидываясь назад, чтобы посмотреть. — Такое платье не стыдно надеть самой английской королеве.

— Взгляни-ка на левое плечо, — встревоженно сказала я, — не высовывается лямочка?

— Нет, мадам, ничего не видно.

— Ну как? Как я выгляжу?

Не дожидаясь ее ответа, я принялась вертеться и кружиться перед зеркалом, я хмурилась, я улыбалась. Я чувствовала себя совсем другим человеком, моя наружность больше не стесняла меня. Наконец-то моя собственная неинтересная личность была скрыта от всех глаз.

— Дай мне парик, — возбужденно сказала я, — осторожно, не помни локоны. Они должны подниматься ореолом вокруг лица.

Клэрис стояла у меня за спиной, я видела в зеркале ее отражение рядом со своим — глаза сияют, рот приоткрыт. Я зачесала собственные прямые волосы за уши. Тихонько смеясь, поглядывая на Клэрис, я коснулась дрожащими пальцами мягких глянцевых локонов.

— О, Клэрис, — воскликнула я, — что скажет мистер де Уинтер?

Я прикрыла свои мышиные волосы пышным париком, стараясь скрыть торжество, скрыть улыбку.