Она стряхнула мою руку, гневный румянец залил бледное лицо.

— Что мне до его страданий? — прошипела она. — Его никогда не трогали мои. Легко мне было, по-вашему, все эти месяцы видеть, как вы сидите на ее месте, гуляете по ее следам, трогаете вещи, которые принадлежали ей? Легко, по-вашему, знать, что вы пишете за ее бюро в ее кабинете, ее пером, говорите по телефону, по которому каждое утро, с первого дня, что она приехала в Мэндерли, она говорила со мной? Легко, по-вашему, слышать, как Роберт и Фрис и вся остальная прислуга называют вас «миссис де Уинтер»? «Миссис де Уинтер ушла гулять». «Миссис де Уинтер просила машину к трем часам дня». «Миссис де Уинтер не вернется к чаю до пяти часов». А моя миссис де Уинтер, моя госпожа, с ее улыбкой, с ее чудным личиком и смелыми повадками, настоящая миссис де Уинтер, лежит холодная, позабытая в церковном склепе! Если он страдает, поделом ему! Жениться на молоденькой девушке, когда не прошло еще и десяти месяцев! Что ж, теперь он расплачивается за это. Я видела его лицо. Я видела его глаза. Он сам создал для себя ад, ему некого винить в этом, кроме себя самого. Он знает, что она его видит, знает, что она приходит ночью и следит за ним. И добра от нее не жди, нет, только не от моей госпожи. Она не из тех, кто позволит себя обидеть, она не подставит второй щеки. Никогда не была такой. «Они у меня еще попляшут, Дэнни, — говорила она. — Они у меня еще попляшут… в аду». «Правильно, моя душечка, — говорила я. — Пусть только попробуют обойти тебя. Ты родилась на свет, чтобы взять у жизни все, что можно». И так она и делала, ее ничто не останавливало, она ничего не боялась. Смелая и волевая, как мужчина, вот такой была моя миссис де Уинтер. С характером. «Тебе следовало было родиться мальчиком», — не раз говорила я. Я растила ее с раннего детства. Вы знали это, да?

— Нет, — сказала я, — нет. Миссис Дэнверс, что толку в этом разговоре? Я не хочу больше ничего слышать, не хочу знать. У меня тоже есть чувства, не у одной вас. Вы-то понимаете, каково мне слышать без конца ее имя, стоять и слушать, как вы рассказываете о ней?

Миссис Дэнверс не слышала меня, она продолжала, безудержно, исступленно, словно в горячечном бреду, ее длинные пальцы сжимались и разжимались, рвали черную ткань платка.

— Какая она была хорошенькая тогда, — сказала она. — Как картинка: когда мы гуляли, мужчины оборачивались ей вслед, а ей и двенадцати лет не было. Она все видела, она подмигивала мне, бесенок, и говорила: «Я буду красавицей, да, Дэнни?», — и я отвечала: «Уж мы позаботимся об этом, моя куколка, уж это мы возьмем на себя!» Знала уже тогда не меньше взрослых, вступала с ними в разговор, словно ей восемнадцать, а сама подшучивала да высмеивала их. Из отца она веревки вила, да и мать была бы у нее под башмаком, если бы не умерла. Характер! Никто не мог потягаться с моей госпожой бесстрашием. Когда ей исполнилось четырнадцать, в самый день рождения, она захотела править четверкой, а ее двоюродный брат, мистер Джек, забрался на козлы с ней рядом и стал отнимать у нее вожжи. Они дрались на козлах минуты три, как дикие кошки, а лошади несли их куда глаза глядят. Но она победила, она, моя госпожа. Щелкнула кнутом у него над головой, и он кубарем скатился с козел, ругаясь и хохоча. Вот уж это были два сапога — пара, она и мистер Джек. Его отправили служить во флот, но он не вынес дисциплины, и я его не виню. Он был слишком норовистый, чтобы подчиняться приказам, так же, как моя госпожа.

Я смотрела на нее во все глаза, зачарованная, напуганная; на ее губах была странная восторженная улыбка, делавшая ее еще старше, делавшая это лицо мертвеца более живым и реальным.