Савелий сразу же подсуетился и протянул букет той, кому они и предназначались.

— Я тоже хочу, — крикнула Катя, подняв руки вверх.

И в это мгновение в неё со всех сторон полетели цветы. Их было столь много, что очень быстро вся земля под ногами оказалась усеяна розами.

Схватив несколько букетов и раздав их девчонкам, я дал команду больше не останавливаться, а направляться в палатки, которые и должны были служить музыкантам гримёрками.

За сценой всё гудело, как растревоженный улей. Техники таскали кабели, костюмеры ругались друг с другом, администраторы и устроители концерта бегали с папками. Стандартная рабочая суета, просто умноженная стократно.

Наша армейская палатка оказалась более чем просторной: длинный стол с лампами по краям, зеркало во всю стену, несколько кресел, тарелка с бутербродами на столе в углу, два ящика минеральной воды и даже печка-буржуйка — последнюю, видимо, поставили просто на всякий случай. Вместо привычного запаха духов и грима, как во всех порядочных гримёрках, тут чувствовалось сено, пыль и лёгкий запах дизеля от генераторов.

— Вот это сервис, — усмехнулась Катя, снимая с плеча куртку. — Чувствую себя не артисткой, а бойцом перед отправкой на фронт.

— Так это и есть фронт, — серьёзно сказал Антон. — Только оружие другое.

Юля тут же парировала:

— Твоё оружие — микрофон, а моё — каблуки. Кто из нас опаснее, вот вопрос.

— Каблуки, сто процентов, — поддержал её Иннокентий, застёгивая гитарный ремень. — Особенно если ими по голове заехать.

Все засмеялись.

Чтобы время не терять, Катя и Юля подошли к зеркалу и стали собой заниматься: кто расчёсывать волосы, а кто красить губы. Лиля же просто села на стул и с ленивой улыбкой смотрела на всё, будто ей предстояло не выступление на миллионную аудиторию, а чайная вечеринка.

«Молодец! Научилась контролировать себя! — с радостью отметил я и добавил: — Всем бы так».

В этот момент вошёл наш худрук Яков Моисеевич. Костюм у него был идеально выглажен, в руках — толстая папка, на лице — выражение человека, который готов одновременно наградить и расстрелять.

— Так, орлы и ласточки, — начал он с порога. — За сценой всё готово, публика ждёт. Я вас предупреждаю: никаких фокусов. Забудете слова — улыбайтесь, как будто бы так и задумано. Микрофон заглохнет — пойте хором. Если у кого-то каблук сломается — стойте, как вкопанные, и делайте вид, что это танец. И главное! — он поднял палец. — Никаких лишних слов со сцены. Абсолютно никаких.

Антон открыл было рот, чтобы возразить, но Яков посмотрел так, что тот тут же замолчал.

Я не выдержал и тихо сказал:

— Ну, если что, всегда можно начать общаться жестами.

Смех немного разрядил нервозную обстановку. После достаточно большого числа выступлений музыканты, конечно же, уже не были столь скованны и нервированы, как в начале своей удивительной карьеры и старались держаться уверенно, всем своим видом показывая, что для них любое выступление — это раз плюнуть — обычная рутина. Но я-то знал, что всё это не так. Они нервничали. Они боялись. Они считали каждую секунду, каждое мгновение, чтобы этот еле-еле текущий период ожидания до выхода на сцену как можно скорее прошел, или, наоборот, длился вечность.

Но этого мандража избежать не удаётся почти никому до самого окончания карьеры, пусть даже карьера артиста длится полвека или больше. Однако хотя бы их внешнее спокойствие говорило о том, что ребята матереют и очень скоро для них каждое выступление будет действительно обычным праздником, на котором можно отдохнуть и расслабиться.

Тут брезентовый полог откинулся. Вошёл мужчина в сером костюме, явно из начальства. Лицо у него было такое, будто он одновременно руководил парадом и тушил пожар.