Тут брезентовый полог откинулся. Вошёл мужчина в сером костюме, явно из начальства. Лицо у него было такое, будто он одновременно руководил парадом и тушил пожар.

— Товарищи, — сказал он строго. — Я из Госконцерт. От вас требуется одно: не подведите! Сегодня на вас смотрит не только страна, но и весь мир! Это величайшая ответственность! От выступления будет зависеть не только ваша судьба, но и судьба вашего ВИА!

Антон хотел ему что-то сказать, но худрук метнул на него тяжёлый, как гиря, взгляд, и тот решил не озвучивать свои откровения.

Нагнав жути, дядька в сопровождении Моисеича ушёл. С минуту мы сидели, молча думая о своём.

Почему я не вмешался и не послал дядьку и всех куда подальше с их деморализующими наставлениями? Да потому что не хотел вмешиваться. Это был экзамен для моих детишек. Я хотел посмотреть, как они будут действовать без моего руководства, ведь в тех поездках по миру, что им предстоят, меня с ними не будет.

И они отреагировали, как и следовало — спокойно и без разговоров. Только Мефодий, по зловредной профессиональной привычке всех без исключения барабанщиков, непроизвольно начал постукиватькаблуком по полу.

Я немного подождал и, удовлетворившись происходящим (все занимались своими делами), решил разрядить обстановку:

— Ну зато, если мы облажаемся, про нас будут помнить вечно.

— Вечно — да. Но где конкретно помнить-то будут? В Сибири — куда нас сошлют? — меланхолично уточнил Иннокентий.

— Ну или на Колыме! — успокоил коллектив я и, вспомнив народную мудрость, хохотнул: — Кстати, запомните на всю жизнь и детям своим передайте, что лучше калымить на Гондурасе, чем гондурасить на Колыме!

Шутка зашла, и мы дружно расхохотались. Смех получился нервный, но искренний и он мгновенно разрядил атмосферу.

Впрочем, поржать нам нормально не дали. Брезентовая дверь снова распахнулась. В коридоре показался администратор: лицо красное, глаза горят.

— Ребята, инструменты настроены. Пора.

Слова прозвучали как выстрел. Все переглянулись — вот оно!

Юля быстро поправила волосы, Катя натянула сценическое платье, Лиля закрыла глаза — всё же напряжение сказывалось даже на ней. Парни ещё раз проверили одежду и ремни для гитар — сами гитары, уже настроенные техниками, стояли на подставках на сцене. Мефодий точно так же, как и его возлюбленная Лиля, как всегда, нервничал меньше всех. Он взял барабанные палочки в руки, покрутил их пальцами и щёлкнул ими воздухе, вдохновенно пообещав:

— Ну, тарелки, держитесь! Я иду к вам!

Его совершенно глупая фраза неожиданно вызвала настолько безудержный смех, что худрук занервничал.

— Ребята, что с вами? Что за всеобщее помешательство?

— Всё нормально, Яков Моисеевич, просто тут один парень хочет всю жизнь проиграть на чешских тарелках, ибо вышестоящие товарищи более дорогие ему отныне никогда не купят, — брякнул я.

И вновь всеобщий смех чуть не перерос в истерику.

— Мальчики! Девочки! Соберитесь! — ничего не понимая, засуетился худрук.

Ребята поднялись со своих мест, и мы все обнялись, организовав большой круг — наступал момент истины.

Вышли из палатки под чистое осеннее безоблачное небо, на котором, если бы вокруг не светили прожектора, можно было бы увидеть звёзды, и направились к сцене. Под ногами хрустела сухая трава, ветер трепал волосы. Чем ближе мы подходили к сцене, тем громче становился гул толпы.

Несмотря на то, что наше с Мартой отделения были позже, мы пошли вместе с ребятами. Открывать концертную программу должны были девушки: Юля, Катя, Лиля. Следующим за ними должен был петь Антон. Потом Марта, а потом уже я, как хедлайнер мероприятия. На самом деле я предлагал организаторам другой план, по которому я вообще должен был выступать первым.