— У тебя слезы на глазах, — сказал Матиас. — Я думал, что вы, англичане, народ закаленный.

Борс бросил на него сердитый взгляд и утер предательские глаза свободной рукой.

— Нет, мы только и умеем, что хвастать в кабаках, а доблестные подвиги мы лишь наблюдаем со стороны, не принимая участия.

Матиас поглядел на Старки.

— А вот твой соотечественник кажется настоящим флегматиком.

Это была правда: Старки наблюдал уничтожение людей с таким же волнением, с каким мог бы наблюдать игру в кегли.

— Старки же не собирается удрать, словно вор в ночи.

Матиас пропустил эти слова мимо ушей и зашагал по стене, Борс последовал за ним.

Старки развернулся, чтобы поздороваться.

— Я слышал, вы превратили мой дом в дом греха.

— Как говорил Христос, — ответил Матиас, — не хлебом единым жив человек.

— Христос говорил о вещах духовных, как вы прекрасно знаете. — Старки повернулся к Борсу и заговорил по-английски: — Вы ведь сын церкви, я видел вас на мессе.

Борс так редко слышал свой родной язык, что его звуки казались Борсу странно чуждыми, но музыка английской речи всегда трогала его.

— Да, ваше преподобие. Добрый сын.

— И как же вы пали настолько, чтобы общаться с подобным безбожником?

— Одной холодной ночью в мокрой канаве, когда Матиас был готов покинуть этот мир. С Божьей помощью я выходил его и вернул к жизни. — Не было причины заискивать перед таким человеком, как Старки, однако же напустить на себя благочестивый вид не помешает. — И сейчас, если будет на то Божья воля, я надеюсь помочь ему найти дорогу к жизни вечной. То есть вернуть в объятия матери-церкви, от которой он ушел.

Кажется, Старки был так же рад слышать родную речь, как и Борс.

— Вы взвалили на себя тяжкую ношу.

— Мусульмане захватили Матиаса, когда он был совсем ребенком, он видел, как вырезали всю его семью, поэтому я прошу вас простить ему его прегрешения, пусть и многочисленные. Голос Христа до сих пор звучит в его сердце, ему достаточно лишь прислушаться.

Старик внимательно посмотрел на него и сказал:

— Я верю в вашу искренность.

Борс заморгал. Это каким же последним негодяем считает его Старки?

— Когда речь идет о религии, я всегда искренен.

— Вне всякого сомнения, вы обсуждаете вопросы величайшей важности, — произнес по-итальянски Тангейзер, — но мне самому необходимо поговорить об одном деле.

— Речь идет о спасении души, — пояснил Старки. — Спасении вашей души.

— Значит, вы сможете мне помочь, — сказал Матиас. — Я хотел бы навестить Мдину, но на турецком базаре услышал, что кавалеристы маршала Копье выслеживают, как волки кроликов, любых фуражиров, лазутчиков или отряды, ищущие воду. Мне бы не хотелось, чтобы меня порубили на куски, мне требуется защита — одной моей сообразительности будет недостаточно.

— До сих пор вы прекрасно обходились, — отозвался Старки.

— Турки не стремятся утолить свою жажду крови с такой поспешностью, — сказал Матиас. — Они народ цивилизованный. Они любят поговорить. А вооруженные рыцари на конях плохо слышат, особенно если видят перед собой человека в тюрбане.

— Вы возьмете с собой леди Карлу? — спросил Старки.