Первые несколько недель после смерти Хэзер Дэвид проводил либо на работе, либо у себя дома, в одиночестве. Шон жила в питомнике, выкармливая отверженную матерью Тику. Дэвид знал: Шон радовалась тому, что у нее нашелся повод держаться от него подальше. Перед тем как переехать в питомник, она отвела Кейта и Джейми к Линн. Таким образом она показала, что не доверяет Дэвиду. Он мог бы оспорить ее решение, но суть дела заключалась в том, что тогда он и сам себе не доверял. Он чувствовал, как его жизнь ускользает между пальцев; все, до чего он дотрагивался, плыло. Это чувство только усиливалось оттого, что он в одиночестве бродил по дому, где все напоминало ему о Хэзер. Единственным местом, где он чувствовал себя более или менее спокойно, был самолет.

Он убил свою дочь. Он сделал это с такой же очевидностью, как если бы взял нож и вонзил ей в сердце. Чиновники из комитета по защите детей отнеслись к делу слишком формально. Он сказал им, что уснул; он даже сказал им тогда, что сознательно намеревался заснуть, поскольку не подумал об опасности. Дэвид ожидал, что они обвинят его в преступной небрежности и подвергнут наказанию. Но они смотрели на него с сочувствием и классифицировали инцидент как несчастный случай. Возмездие не настигло его, равно как и очищение.

Шон он тоже убил. Правда, существовала еще эта женщина, которая выглядела как Шон, но явно была самозванкой. Дэвид ее боялся. Она владела целым арсеналом слов, отточенных, как отравленные стрелы, и метала их в него.

По ночам он лежал без сна в пустом доме, думая о том, как приблизиться к ней, не подвергаясь смертельной опасности. Ведь он не был железным, скорее хрупким. Настоящая, прежняя Шон это знала, но ее заместительница и понятия не имела о том, что сломать его очень легко.

После трех таких ночей он решил, что должен что-нибудь сделать. Это было безумие. Ведь те невероятно прекрасные годы, которые они провели вместе, чего-то стоили? Они разучились разговаривать друг с другом. Это тоже его вина. Он замкнулся. Почему он так себя повел? Чего он боялся? Он мог рассыпаться на куски. Скорее всего, так бы и случилось. Ну и что? Если бы он заплакал у нее на руках, это еще не был бы конец света. Ведь именно этого он хотел в ту первую ночь, когда она вернулась из Перу, но его сковала тяжесть вины, он тогда вообще не мог говорить.

Потом отравленные стрелы были у нее всегда наготове, но не могло же так продолжаться вечно. Он должен был попробовать. Ему следовало объяснить ей, чего ему стоит начать разговор. Молить ее о том, чтобы она его выслушала. Ведь он не мог без нее обойтись.

Он встал и оделся. Он должен идти, прямо теперь, среди ночи, пока она размягчена сном, пока у нее под рукой нет колчана со стрелами. Мысль о ее близости наполнила его сердце надеждой. Разве она не нуждалась в их близости? Разве она не тосковала о нем?

У Дэвида был свой пропуск, и он въехал в питомник через главный вход. Круглая белая луна светила зыбко и тревожно, он медленно вел машину мимо клеток гривастых волков и зебр, думая о храбрости Шон, которая не боялась оставаться здесь ночью одна.

Он припарковал машину рядом с ее «бронко», на стоянке, и пошел вниз по дорожке мимо Пентагона. Кругом ни огня, и трудно было сказать, где находятся сейчас медные эльфы – снаружи или внутри. Дэвид провел пальцами по грубой штукатурке здания. Он был счастлив уже оттого, что находится вблизи Шон, может дотронуться до того здания, которое она любила.

Дэвид приблизился к длинному одноэтажному дому, в котором располагался кабинет Шон. Свет в окнах не горел, на стук в дверь никто не ответил, но это Дэвида не встревожило. Скорее всего она осталась в кабинете Ивена, где диван легко превращался в кровать.