— Это хорошо, что вестовой, — говорил Мирон, заправляя постель. — А то без работы ты совсем того… не человек, а тюлень.

— Иван Федорович, срочно вызывают, — сказал посыльный, однорукий унтер Прибылов, оставленный на службе ввиду усердия.

— Что там? — спросил Скопин, протирая глаза.

— Известно что, раз за вами послали, — встрял Мирон. — Убийство, не иначе.

— Оно, — кивнул унтер.

— Кого пришили? — вяло поинтересовался сыщик.

— Не знаю, вашбродь, — отозвался унтер. — Нам не докладывают. Беги, говорят, Прибылов, рука у тебе одна, а ногов — двое. Зови, говорят, Ивана Федорыча.

— А кто хоть говорит-то? Куда ехать?

— К нам, в Сущевскую часть. Куды ж еще, не в Кремль же!

— Понятно, — сказал Скопин. — Мирон, шинель подай и фуражку.

— Так вот они. — Бывший денщик уже протягивал форменное кепи и перекинутую через руку черную шинель с латунными судейскими пуговицами. — Может, повязку сменить, а? Прикипит ведь, потом с водой отдирать придется.

Скопин, не отвечая казаку, сел на крепкий дубовый табурет и вынул из кармана маленькую чёрную трубочку.

— Так кто тебя послал? — спросил он у вестового.

— Архипов. Захар Борисович. Он у нас всего-то месяца три. Из Петербурга.

— Питерский? — спросил Скопин.

— Нет, наш, московский. Из молодых, да ранних. Обучался в столице. Очень прыткий.

— Захар Архипов? Не знаю такого.

— Я же говорю — недавно к нам устроился, — ответил унтер.

— А ты, Прибылов, как? Со мной пойдешь или вернешься?

— Я, вашбродь, домой пойду. Моя смена закончилась. Если целковым одарите, так по дороге ещё и свечку за вас поставлю Николе-угоднику.

— В кабаке, что ли? — спросил Скопин, набивая трубку табаком из бисерного кисета.

— Уж где придётся, — кивнул унтер.

Скопин быстро шагал по темной спящей улице — Сущевская часть была недалеко, за баней. Газовые фонари горели тускло, в сыром воздухе висел плотный запах дров и угля. Время от времени взлаивали сторожевые собаки, но так, для порядка. Иван Федорович старался держаться досок, проложенных по краям улицы, чтобы не увязать в осенней грязи мостовой, но время от времени сбивался и, чертыхаясь, тер подошву о край доски, счищая комья земли. На краю площади, около Екатерининского института для благородных девиц, стояла полосатая будка. Из крыши будки торчала чугунная труба, обложенная кирпичом. Дымок от трубы поднимался вверх — значит, будочник не спал еще.

Скопин перешел площадь по краю и оказался на Селезнёвке. Тут тоже спали, было тихо, но фонари стояли чаще и светили ярче. Наконец, миновав баню, Скопин увидел каланчу Сущевской части и по подъездной дороге подошел к крыльцу.

Дверь была не заперта. Иван Федорович толкнул ее и чуть не столкнулся нос к носу с молодым человеком невысокого роста в темно-серой сюртучной тройке, но с офицерской выправкой, со светлыми волосами и усами щеточкой.

— Доброй ночи, — сказал Скопин, посторонившись, чтобы дать этому человеку выйти.

Но тот остановился в дверях, держа в руках потертый цилиндр.

— Вы Скопин? — спросил молодой человек.

— Так точно.

— Это я вас вызвал. Разрешите представиться: Архипов Захар Борисович. Следственный пристав. Прошу.

Он сделал шаг назад, впуская Скопина.

— Здесь жарковато, — сказал Иван Федорович, снимая фуражку и расстегивая шинель.