Моя обычная жизнь будто осталась далеко позади. Действительность протекала в недрах парусного отсека. Действительность являлась загадкой. Действительность была бездной свободного времени, сводившей с ума.

Не спеша опустился воскресный вечер, стемнело, и медленно наступил понедельник. Моряк принес мне завтрак намного раньше обычного. Подняв наверх пустую сумку, он начал закрывать люк.

— Не трогай, — завопил я.

Он на миг остановился, бесстрастно глядя вниз.

— Надо, — сказал он.

Я продолжал орать, требуя открыть люк, хотя он давно ушел, бросив меня в полной темноте. Едва начав шуметь, я понял, как трудно остановиться: давно сдерживаемые крики и вопли стремились прорваться сквозь брешь в плотине. Если плотина рухнет, я тоже сломаюсь. Я запихнул в рот подушку, чтобы заставить себя замолчать, и боролся с охватившим меня желанием биться головой о дверь.

Заработал двигатель. Грохот, вибрация и темнота-все, как раньше.

Это слишком, подумал я. Слишком. Но, по существу, у меня был единственный выбор: сохранить рассудок или потерять его. И оставаться в здравом уме становилось все труднее.

Рассуждай логически, велел я себе. Повторяй стихи, решай в уме примеры, вспомни все приемы, которыми пользовались другие одиночные заключенные, уловки, которые помогали им продержаться многие недели, месяцы, годы.

Я заставил себя не думать о таких немыслимых сроках и сосредоточился на настоящем.

Двигатель работает на горючем. И он сжег уже немало топлива за время путешествия. Следовательно, если корабль поплывет дальше, потребуется пополнить запасы.

Машины всегда останавливают в момент дозаправки. Если я устрою невероятный шум, когда мы начнем заправляться, есть шанс, что кто-то случайно услышит. Правда, я мало надеялся, что на мое представление в должной мере обратят внимание, но я мог попробовать.

Цепь прогрохотала в обратном направлении по скрытому желобу — это подняли якорь; я предположил, что корабль снялся с места, хотя движение не ощущалось. Затем кто-то подошел и поставил на люк радиоприемник, включив его на полную громкость. В течение непродолжительного времени музыка вела безнадежную борьбу с ревом двигателя, но вскоре я почувствовал, как судно стукнулось обо что-то, и тотчас машина застопорилась.

Я сообразил, что мы заправляемся. Но я слышал только громкую поп-музыку. И ни одна душа на пристани не услышит меня, что бы я ни сделал.

Спустя короткий промежуток времени двигатель опять заработал. Снаружи раздалось несколько быстрых глухих ударов, от которых задрожал корпус, и все стихло. Кто-то пришел и забрал радио: я заорал, чтобы открыли люк, но с тем же успехом мог бы и не беспокоиться.

Корабль медленно набирал скорость, мы снова выходили в море, и, как ни горько, но с этим приходилось смириться.

В море, в темноте, в оглушительном шуме. И я по-прежнему не знаю, почему я тут оказался и долго ли пробуду. Я чувствовал себя все хуже из-за недостатка физической нагрузки, и все сложнее было справляться с одолевавшим меня унынием. Мучения последней недели начинались сначала.

Я сидел на полу, прислонившись спиной к двери каюты, обхватив колени руками и опустив голову и задавался вопросом: как я вынесу все это. Понедельник я провел в полном отчаянии.

Во вторник я сбежал.

Глава 5

В понедельник ночью яхта где-то бросила якорь, но она остановилась уже после того, как я получил ужин, и возобновила путь до завтрака, то есть рано утром во вторник. Почти все время шел дождь, барабанивший по крышке люка.

Когда моряк принес завтрак, то открыл люк и закрепил его. Моя бурная радость по этому поводу была весьма трогательной.

Вскоре машину застопорили и подняли паруса. Серое небо постепенно прояснилось.