Для разнообразия я улегся на верхнюю койку и попытался представить, что это за порт — безнадежно близкий и который я могу узнать. Небо было нежно голубым, солнечные лучи пробивались сквозь высокие, дымчатые облачка.

Стоял теплый, по-настоящему весенний день. В воздухе кружили морские чайки.

Эта картина пробудила во мне столь яркое воспоминание, что я не сомневался: если бы я смог увидеть то, что скрыто за свернутыми парусами, перед моим взором предстала бы гавань и взморье, где я играл ребенком. Возможно, безумное плавание не имело цели и яхта бороздила Ла-Манш туда и обратно, а сейчас мы благополучно вернулись домой в Райд, на остров Уайт.

Я отбросил утешительную мысль. С уверенностью можно было сказать только одно: это место находилось не за Северным полярным кругом.

Снаружи иногда раздавались разнообразные звуки, но все они слышались в отдалении и не несли никакой полезной информации. Я перечитал американский триллер и поразмышлял о бегстве.

День уже клонился к вечеру, когда моряк появился с ужином; на сей раз он не стал закрывать люк, как только я завладел сумкой. В тот вечер я наблюдал, как сгущаются сумерки и наступает ночь, и дышал чистым воздухом. Даже маленькая милость может обернуться великим благодеянием, решил я.

26 марта, суббота. В утренней сумке лежал свежий хлеб, свежий сыр и свежие помидоры. Кто-то сходил на берег за покупками. Еще в сумке нашлась дополнительная бутылка воды и обмылок. Я взглянул на мыло и начал гадать, дали мне его по доброте или потому, что от меня воняло. А потом в душе вдруг ярким пламенем вспыхнула надежда: неужели они надумали освободить меня и дали мне мыло для того, чтобы я вышел на волю чистым.

Я снял с себя всю одежду и вымылся с головы до ног, использовав носок вместо мочалки. После недели бесплодных экспериментов с соленой морской водой из уборной я испытывал сказочное физическое удовольствие, хорошенько намыливаясь. Я вымыл лицо, уши и шею и был бы не прочь узнать, как выгляжу с бородой.

После водной процедуры, надев рубашку и белье, которые давным-давно нуждались в стирке, я позавтракал.

Потом я прибрал каюту, свернул одеяло и свою лишнюю одежду, аккуратно сложил вещи.

А потом я еще очень долго не решался признать, что моя трепетная надежда беспочвенна. Никто не пришел, чтобы выпустить меня.

Поразительно, как быстро самая желанная роскошь становится обыденной, приедается и уже не приносит радости. В темноте я тосковал по свету. Теперь, когда у меня был свет, я принимал его как должное и жаждал простора для движений.

Каюта имела треугольную форму, каждая из трех сторон не превышала шести футов в длину. Койки по правому борту, уборная и парусные рундуки по левому занимали почти все пространство. Посередине оставался проход шириною в два фута у двери, он резко сужался всего через четыре фута и сходил на нет в глубине каюты там, где койки соприкасались с первым из рундуков. Свободного места хватало ровно на два маленьких шага или на один большой. Любые попытки проделать упражнения типа «согнуть-колени, руки-вытянуть» сопровождались незапланированным контактом с деревянными частями. Около двери каюты в целом хватало места, чтобы постоять на голове. Я стоял пару раз.

Что доказывает, как легко свихнуться. Во второй раз, опускаясь, я с размаха стукнулся лодыжкой о край рундука и решил отказаться от йоги. Если бы я рискнул сесть в позу лотоса, я застрял бы навеки.

Я испытывал постоянную потребность кричать во все горло. Я понимал, что никто меня не услышит, но это непреодолимое желание не подчинилось доводам рассудка. Оно было порождено растерянностью, гневом и клаустрофобией, развившейся за неделю вынужденного заключения. Я знал, если поддамся искушению и начну орать и вопить, то закончу, наверное, бурными рыданиями. Спасало то, что я ни на миг не забывал: кто-то, вероятно, надеялся довести меня именно до такого состояния.