Вдохновленный его примером, я предпринял очередную атаку на дверь каюты. Она даже не дрогнула под моим натиском. Очевидно, мне следовало осваивать карате наряду с психиатрией. Может, в другой раз повезет больше.

День промелькнул быстро. Смеркалось. Призрачная полоска суши неуклонно приближалась, обретая ясные очертания, но я понятия не имел, что это за земля.

Моряк вернулся, спустил сумку и подождал, пока я повешу на веревку две пустые.

— Спасибо, — крикнул я, когда он потянул сумки наверх, — за книгу и носки.

Он кивнул и начал закрывать люк.

— Пожалуйста, не надо, — заорал я.

Моряк помедлил и посмотрел вниз.

Похоже, в тот день звезды благоприятствовали заключенным, поскольку он снизошел до первого объяснения.

— Мы заходим в порт. Не надрывайся зря, поднимая шум, когда мы встанем. Мы бросим якорь. Никто не услышит тебя.

Он захлопнул люк. Я ел нарезанную ломтиками консервированную ветчину и горячую вареную картофелину в отупляющей темноте, наполненной грохотом. Я пытался подбодрить себя мыслями о том, что путешествие близится к концу: конечно, они больше не захотят держать меня под замком. Наверное, завтра я получу свободу. А после этого, возможно, узнаю кое-какие ответы.

Я решительно подавил мрачные опасения. Двигатель сбавил обороты, впервые ритм его работы изменился. На палубе раздались топот, крики, якорь с громким плеском погрузился в воду. Якорная цепь оглушительно загремела, словно путь ее пролегал прямиком через парусный отсек: она, без сомнения, находилась по ту сторону обшивки.

Двигатель заглушили. Наступила полная тишина. Скрип и шорохи прекратились. Больше никакого ощутимого движения. Я надеялся, что покой принесет облегчение, но текло время и произошло как раз обратное. Даже отрицательный раздражитель, оказывается, лучше никакого. Лишь время от времени мне удавалось забыться кратким сном. Час за часом я лежал, не смыкая глаз, задаваясь единственным вопросом: может ли человек по-настоящему сойти с ума, очутившись в полной изоляции?

День был в самом разгаре, когда моряк открыл люк в следующий раз.

Пятница, позднее утро. Он спустил сумку, дождался обмена, вытянул веревку и принялся задраивать отверстие.

Я невольно сделал слабое движение руками, словно умоляя. Он замешкался, глядя вниз.

— Я не могу позволить тебе увидеть, где мы, — обронил он.

Он почти извинялся, почти признавал, что мог бы обращаться со мной получше, если бы не выполнял приказ.

— Подожди, — заорал я, когда он надвинул крышку.

Он снова остановился, приготовившись, по крайней мере, выслушать.

— Неужели нельзя загородить люк со всех сторон, если ты не хочешь, чтобы я увидел землю? — воскликнул я. — Оставь его открытым…

Он обдумал предложение.

— Посмотрим, — сказал он, — позже.

Этого «позже» пришлось ждать невыносимо долго, но моряк вернулся и действительно открыл люк. Пока он закреплял его, я спросил:

— Когда вы намерены выпустить меня?

— Не задавай вопросов.

— Я должен, — вспылил я. — Мне необходимо знать.

— Хочешь, чтобы я закрыл люк?

— Нет.

— Тогда не задавай вопросов.

Вероятно, это может показаться проявлением слабости, но я прекратил расспросы. За восемь дней он не дал ни одного стоящего ответа. Если я начну упорствовать, то добьюсь лишь того, что останусь без света, без ужина, и настанет конец проблескам человечности с его стороны.

После его ухода я слазил наверх на разведку и обнаружил, что он окружил люк баррикадами из пухлых валиков свернутых парусов. Поле моего зрения сократилось примерно до восемнадцати дюймов.