- О, господин уполномоченный. Входите, пожалуйста.

Спенглер сказал с сомнением в голосе:

- Я боюсь, я потревожил вас. Мой вопрос несрочный. Я поговорю с вами завтра.

- Нет, что вы, пожалуйста, проходите, господин уполномоченный. Я рад, что вы пришли. Я как-то плохо себя чувствовал, сидя здесь один.

Он закрыл дверь за Спенглером.

- Выпьем? У меня еще осталось полбутылки виски и целая бутылка содовой.

При мысли о виски в желудке Спенглера стало неспокойно. Он отказался и присел на кресло.

На столе перед шезлонгом было разложено несколько листов бумаги и лежала инкрустированная старинная электроручка.

- Я как раз писал письмо своей жене, - пояснил Пембан, проследив за взглядом Спенглера. - Или вернее будет сказать, пытался писать... - Он улыбнулся. - Я не могу рассказать ей ничего важного, не нарушая секретности. И я знаю, что я, скорее всего, вернусь на Ганимед еще до того, как туда придет это письмо после снятия эмбарго. В любом случае в этом занятии мало смысла. Но все же это хоть какое-то времяпрепровождение.

Спенглер кивнул.

- Очень жаль, что мы не можем отпустить вас прямо сейчас. Но здесь, на Холме, есть прекрасная секция развлечений. Ну, знаете - кинотеатры, компьютерные шахматы, комнаты сна, ванны...

Пембан покачал головой, все еще улыбаясь.

- Я не получаю удовольствия от всех этих развлечений, господин уполномоченный.

Его тон, как показалось Спенглеру, был наполовину раскаивающимся, наполовину снисходительным. Без сомнения, у них на Менхевене были другие, более энергичные развлечения. Наркотики или общие купания, наверное, кажутся им слабыми и ограниченными развлечениями.

Не зная, о чем еще говорить, Спенглер выпалил:

- Скажите мне честно, Пембан, вы презираете нас?

Глаза Пембана медленно расширились, а затем сузились, и все его лицо застыло.

- Стараюсь не допускать этого чувства, - сказал он спокойно. - Это было бы слишком легко. Вы пришли, чтобы спросить меня об этом, господин уполномоченный?

Спенглер наклонился вперед, поставив локти на колени, сцепив руки.

- Я думаю, что да, - ответил он. - Извините мою грубость, Пембан, но я действительно хочу знать. По вашему мнению, что с нами не так? Чтобы вы изменили, если бы смогли?

Пембан сказал осторожно:

- Как бы вы мотивировали то, что задали мне такой вопрос, господин уполномоченный?

Спенглер посмотрел на Пембана. Под этим углом зрения Пембан выглядел несколько крупнее, более впечатляющим. Спенглер уставился на него, чувствуя восторг открытия: лицо этого человека не было ни уродливым, ни смехотворным. Взгляд его глаз был твердым, живым и светился умом; широкий рот был твердым. Даже торчащие в сторону уши и широкие щеки придавали ему дополнительную силу и пытливое достоинство.

Спенглер сказал:

- Я хочу иметь информацию. Я очень ошибочно о вас судил и я прошу прощения, но этого недостаточно. Я чувствую, что должно быть что-то ошибочное в моих базовых предпосылках, вообще со всей Империей. Я хочу знать, почему мы проиграли в случае с ритианами, а вы преуспели. Я думаю, что вы могли бы мне помочь, если бы захотели.

Он подождал.

Пембан медленно произнес:

- Господин уполномоченный, я думаю, что вами руководит совсем другой мотив, осознаете вы это или нет. Давайте я назову его и посмотрим, согласитесь ли вы со мной. Слышали ли вы когда-нибудь о приоритете клевка у кур?

- Нет, - ответил Спенглер. - Кстати, зовите меня Спенглер или Торн.

- Хорошо - Торн. Вы можете называть меня Джой, если вам хочется. Теперь, о курицах. Предположим, их во дворе двенадцать. Если вы понаблюдаете за ними, то заметите, что у них существует жесткая социальная иерархия. Курица А клюет всех остальных, курица Б клюет всех остальных, за исключением А, курица В - всех кроме А и Б и так далее до курицы Л, которую клюют все, а она не может клевать никого.

- Так. Понимаю.