Таравангиан посмотрел на него, и в его глазах стояли слезы.

– Значит, увидимся, – прошептал он. – И обнимемся.

Далинар кивнул и удалился, подхватив Сзета у двери. Задержался ненадолго, чтобы приказать стражникам принести Таравангиану побольше света и удобное кресло.

Когда они уходили, Сзет заговорил у него за спиной:

– Не верь его лжи. Он делает вид, что перестал интриговать, но это не так. Он всегда что-то замышляет.

Далинар взглянул на своего стойкого телохранителя. Сзет редко высказывал свое мнение.

– Я ему не доверяю, – признался Далинар. – Всякий разговор с этим человеком заканчивается тем, что я не могу выкинуть его слова из головы. Это была одна из причин, по которым я и не хотел сюда приходить.

– Ты мудр, – сказал Сзет и на этом, похоже, решил закончить беседу.

67. Песнь камней

Не скорби о том, что случилось. Эта тетрадь была нашей общей мечтой, которая сама по себе прекрасна. Она доказательство истинности моих намерений, пусть даже проект был изначально обречен.

Венли мчалась по коридорам Уритиру, протискиваясь через группы человеков, которые были слишком медлительны, чтобы убраться с дороги. Запыхавшись от бега, она остановилась рядом с балконом и выглянула наружу.

Эта песня… Эта песня напомнила ей голос матери.

Но это была, конечно, не она. Фемалена, которая сидела на балконе – ткала циновку и пела в ритме мира, – не была Джакслим. Не те узоры на красной коже, волосы слишком короткие. Венли прислонилась к каменному дверному проему; остальные на балконе заметили ее, и голос фемалены оборвался. Она взглянула на Венли и загудела в ритме тревоги.

Разочарованная, Венли повернулась и пошла прочь. Оставалось надеяться, что она их не испугала. Царственный в таком смятенном виде, должно быть, производит сильное впечатление.

Тимбре затрепетала внутри ее.

– Я все время слышу ее песни, – призналась Венли. – В голосах людей, мимо которых прохожу. Я все время вспоминаю те дни, когда пела с ней. Я скучаю по тем временам, Тимбре. Жизнь тогда была такой простой.

Спрен начала пульсировать в ритме потери.

– Она уже почти утратила разум, когда случилось мое предательство, – ответила Венли на ее вопрос. – Отчасти я думаю, это было милосердием, ведь она ничего не понимала. Но я… В конце концов ее сгубили бури. Она была с теми, кто сбежал, но они ушли в ущелья. А потом… мы сделали то, что сделали. Наводнение, которое обрушилось на Равнины в тот день… Тимбре, она утонула. Она погибла от моей руки, как если бы я ударила ее ножом.

Маленькая подруга снова затрепетала, утешая. Она считала, что Венли нельзя полностью винить за то, что она сделала, поскольку формы повлияли на ее разум. Но Венли сама выбрала именно эти формы.

Она часто вспоминала те первые дни после освобождения Улима. Да, ее эмоции изменились. Она все больше и больше поддавалась своим амбициям. Но в то же время она не реагировала так, как Эшонай, которая, казалось, стала совершенно другой личностью, приняв форму власти. Венли почему-то казалась более стойкой. В большей степени собой, независимо от формы.

Можно было настроиться на ритм радости – выходит, вот почему ей удалось не покориться Вражде целиком и полностью. Но тогда Венли сама несла ответственность за свои поступки. Она не могла винить спренов или формы. Она сама отдала те приказы.

Тимбре пульсировала: «Я помогла».

И… да, так оно и было. После появления компаньонки Венли стала сильнее, смогла сопротивляться.

– Спасибо, – сказала Венли. – За эту помощь и за то, что ты продолжаешь делать.