Мысли были как глина. Густая. Вязкая. Спотыкаясь, он подошел к окну, где оставили корзину с едой. Дрожа и плача от голода, схватил ее. Так хотелось есть. И буря свидетельница, он привлекал слишком много спренов, будучи глупым.

Бывший король Харбранта сидел у своего фальшивого очага и жалел, что нет рядом Далинара. Как это было великолепно! Иметь друга. Настоящего друга, который все понимает. Он задрожал от этой мысли, затем начал копаться в корзине.

И замер, обнаружив записку. Написано Ренарином Холином, скреплено его печатью. Таравангиан произнес вслух каждый символ. Потребовалась целая вечность – и воздух вокруг него начал рябить от целой армии спренов сосредоточенности, – чтобы понять смысл написанного.

Два слова. «Мне жаль». К записке прилагались два ярко светящихся самосвета. Что это было?

«Мне жаль». Зачем так говорить? Что увидел мальчик? Он знал, что будущему нельзя доверять. Другие спрены сбежали, и только спрены страха остались с Таравангианом, когда он перечитал эти слова. Нужно спрятаться! Он слез со стула и пополз в угол.

Он дрожал там, пока не почувствовал себя слишком голодным. Он подполз к корзине и принялся грызть лепешку. Потом зачерпнул пальцами какое-то фиолетовое азирское овощное пюре. Так вкусно. Случалось ли ему пробовать нечто столь восхитительное? Он даже расплакался.

Самосветы светились. Большие. В них что-то шевелилось. Разве… разве ему не велели следить за чем-то подобным?

В небе загрохотало, и Таравангиан поднял голову. Это Буря бурь? Нет-нет, это Великая буря. Он не предполагал, что она состоится сегодня. Гром сотряс ставни, и бывший король уронил хлеб. Он снова спрятался в углу, рядом с дрожащими спренами страха.

Гром звучал сердито.

«Он знает, – подумал Таравангиан. – Враг знает, что я сделал». Нет. Нет, не та буря!

Ему нужен способ призвать Вражду. Эти камни. Вот для чего они!

Это произойдет сегодня.

Сегодня он умрет.

Сегодня все закончится.

Дверь в его скромное жилище распахнулась и сорвалась с петель. Снаружи стражники отпрянули от фигуры, вырисовывавшейся на фоне темнеющего неба. Буря почти нагрянула.

И вместе с ней пришел Сзет.

Таравангиан задохнулся от ужаса, потому что это была не та смерть, которую он предвидел. Он так долго ждал исключительного дня, когда снова станет в высшей степени разумным. Он никогда не задумывался об обратном. О дне, когда он будет полон эмоций. Дне, когда мысли в его мозгу будут едва копошиться, а вокруг будут кишеть спрены, жадно поглощая его стремления.

Сзет стоял спокойно, иллюзия исчезла, его свежевыбритая голова поблескивала в свете сфер, выпавших из корзины.

– Откуда ты знаешь? – наконец спросил шинец. – И как давно ты это знаешь?

– З-знаю? – выдавил Таравангиан, отползая в сторону, мимо спренов страха.

– Про моего отца.

Таравангиан моргнул. Он едва понимал смысл сказанного, настолько был глуп. Эмоции боролись внутри его. Ужас. Облегчение оттого, что все скоро закончится.

– Как ты узнал, что мой отец мертв? – спросил Сзет, решительным шагом входя в комнату. – Как ты узнал, что Ишар забрал свой меч? Как?!

Сзет больше не носил белого – он переоделся в униформу алети. Почему? А, маскировка. Точно.

На боку у него висел ужасный меч. Он был слишком велик. Кончик ножен волочился по деревянному полу.

Таравангиан прижался к стене, пытаясь подобрать нужные слова.

– Сзет. Меч. Ты должен…

– Я ничего не должен, – прошипел Сзет, неуклонно приближаясь. – Я игнорирую тебя, как игнорирую голоса в тени.