Все трое отправились в путь, пробивая себе дорогу в густом лесу и все усиливающейся метели, пока наконец не достигли одного из убежищ, какие тайно устроил себе Антуан, чтобы разводить собак. Жан не знал их все, знал лишь, что они есть и что сын держит там псов.

Они вышли к маленькому домику, в котором уже не раз пережидали непогоду, спустили Антуана в каменное подземелье, из которого вел вход в каменный подвал, а там посадили на цепь и навесили несколько замков. Лишь тогда Жан принялся осматривать его раны.

Малески выстрелил в голову так, чтобы пуля не нанесла смертельного урона, скулы потихоньку срастались, пулевое отверстие затягивалось новой кожей. Это была обычная свинцовая пуля. И выстрел в плечо тоже Антуана не убил, но эта рана была от серебряной пули, а потому лишала его сил и причиняла страдания, к которым он не привык: даже в беспамятстве его лицо кривилось.

— Спасибо, мсье, — тихо сказал Жан.

— За что?

— Что вы не убили моего сына. Вы слишком хороший стрелок, как доказали на охоте у ущелья Беал. То, что Антуан еще жив, не случайность. — Вытерев кровь с рук о рубашку раненого, он повернулся к молдаванину. — Почему вы его не застрелили?

Малески уже снова возился с пенсне: в неизменном ритуале протирал его от влаги, а после сажал на нос. Молдаванин улыбнулся.

— Лучше не считайте меня добрым человеком, мсье Шастель. Он жив потому, что не он то существо, за которым я охочусь. Я ищу самку, ведь она самая опасная из всех тварей. Лучшей приманки, чем ваш сын, нам не найти. — Он указал на рану в плече. — Серебро засело в кости. Вам придется его вытащить, иначе со временем оно отравит его и убьет. А потому не благодарите меня слишком рано. — Малески полез по лестнице в амбар. — Мы поговорим, как только вы тут закончите, мсье Шастель.

— Будьте осторожны, когда станете выходить. Где-то поблизости может бродить Сюрту и прочие собаки.

Жан начал с обработки раны, в которой засела пуля. Пьер ему помогал, раздвигая края раны, что было непросто, поскольку присущая луп-гару способность к восстановлению вынуждала плоть сомкнуться и зарубцеваться. Лишь там, где застряло серебро, ничего не происходило. Волокна шипели и отмирали, стоило им соприкоснуться с металлом.

Жан привык иметь дело с ранами на охоте. Во время травли оленя или другой крупной дичи нередко страдали загонщики, поэтому ему не составило большого труда извлечь из плеча пулю, едва он узнал, что рана все равно исцелится и ему незачем беспокоиться о здоровье сына.

Вытащив серебро из плеча, он отложил пулю в сторону и одновременно с отвращением и любопытством наблюдал, как начался процесс исцеления. Через несколько минут они с Пьером не увидели на коже ничего, кроме блеклой розовой линии.

— Останься с ним и успокой, когда он очнется, — сказал Жан старшему сыну. — Объясни ему, что произошло и что своей жизнью он обязан Малески.

Пьер с этим не согласился.

— Но мне нужно узнать, что случилось в часовне! — горячо запротестовал он.

— С Флоранс все хорошо, ты же сам слышал. — Жан стал карабкаться вверх по лестнице. — Останься с ним, — резко приказал он, дал упасть люку и после некоторой заминки задвинул засов.

«Нужно, чтобы оба сидели взаперти. Нельзя больше позволять им бродить, где вздумается. Пусть сидят в каморке, пока бестия не будет убита», — заключил он, исполняясь сострадания к собственной плоти и крови. Но опасность для всей округи была слишком велика.

Малески устроился в маленькой хижине со всеми удобствами: снял плащ и сварил в котелке кофе. В низкой комнате витал соблазнительный, экзотический запах.