Мясо мальчик принял с благодарностью.

— Вы не пошли вместе с драгунами, мсье, — продолжал он, жуя. — Почему?

Пьер сдвинул треуголку на затылок.

— Они ничего не знают про охоту. Их ловушки добычи не принесут. Они, возможно, красиво выглядят на своих лошадях, но в наших зарослях лошади помеха. Да и пехотинцы не лучше.

Парнишка кивнул.

— Вот и мой папа так говорит. Они уже начали одеваться женщинами, чтобы такой уловкой подманить бестию, но это ничего не принесло.

На месте бестии я тоже не захотел бы задирать женщину со щетиной на лице, да еще воняющую шнапсом и пускающую ветры как барсук. — Он отрезал себе кусок окорока, Но самое худшее в том, что по Жеводану рыщут теперь чужие охотники, которые тут так же бессильны, как Дюамель и его люди. Бестия их избегает, возможно, вскоре нанесет удар в другой области, в Виварэ или в Маржериде. Нужно, чтобы она почувствовала себя в безопасности, лишь тогда она совершит ошибку.

Шатонеф уставился на охотника еще внимательнее, чем раньше.

— А вы с бестией уже сталкивались, мсье? Вы говорите так, словно… — Он замер, прислушиваясь. Ему показалось, и соломе на настиле что-то тихонько зашуршало. Вероятно, мыши искали скудное пропитание.

— Да, однажды мы едва не убили ее, но ей удалось сбежать до того, как мы смогли выстрелить. В подлеске она почти невидима из-за окраски шкуры.

Пьер откинулся к стене, распустил воротник и расстегнул пальто. В ледяном хлеву от его разгоряченного тела поднимался пар.

— Да вы что, мсье? Вам жизнь надоела? — недоуменно спросил Шатонеф, забыв свои расспросы про бестию. — Что это на вас нашло?

Достав из кармана платок, Пьер отер капли пота, выступившие у него на лбу.

— Лихорадка, — ответил он, доставая из-под пальто флягу. В такой холод ее надо было носить у самого тела, чтобы вода не замерзла. — Она то и дело на меня накатывает с тех пор, как… — Он осекся. — С тех пор, как меня укусил волк. — Выдернув пробку, он жадно припал к горлышку.

Шатонеф отодвинулся подальше.

— Не бойся, дружок, это не бешенство, — успокоил его Пьер. — Это из-за грязи на зубах твари, она попала мне в кровь и ее зажигает. Грязь горит, как огонь, у меня по венам и мучит меня жаром, но стоит попить, и она снова спадает. — Он закрыл глаза.

Тем временем овцы забеспокоились. Они забились в самый дальний угол хлева, тихонько блеяли и то и дело смотрели на Пьера, чье тело били судороги. Он непроизвольно дрожал, пальцы мяли солому.

Шатонефа обуял страх. Поговаривали, что бестия на самом деле луп-гару, волк-оборотень, в человеческом обличье, мирно живущий среди прочих жителей Жеводана. Неужели… Неужели этот охотник и есть луп-гару? Неужели он сейчас оборотится, чтобы напасть на него?

— Матерь Божья, святая заступница, помоги мне!

Парнишка заставил себя пройти мимо подрагивающего охотника, чтобы схватить мушкет, хотя и понятия не имел, как из него стрелять. Наверное, нужно лишь отвести курки, прицелиться вдоль ствола и выстрелить.

Шатонеф застыл в двух шагах от сипящего Пьера, устремив ствол на его голову.

— Что с вами, мсье? — повысив голос, спросил он. — Вы меня пугаете.

Дыхание рывками вырывалось из груди охотника. Он охал и стонал по-звериному, звуки были уже совсем не человечьи. Шатонеф поднял повыше оружие и приготовился защищать жизнь — свою и своих овец.

И тут вновь раздался шорох. Он все еще доносился с настила, но на сей раз стал явно громче, и издавала его совсем не мышь.