Зато концертмейстер покидал аудиторию победителем. Какие он имел на то основания, никто не разумел, но в глазах пианиста было по большой гордости в каждом, и себя он выносил с выпяченной грудью и оттопыренной губой. Также никто не знал, что назавтра маэстро напишет заявление об уходе на заслуженный отдых и больше никогда не сядет за рояль.

Когда дверь аудитории закрылась, оставляя троих в гулкой тишине, Лидочка позволила себе короткую речь.

– Вот что, молодой человек, – проговорила старуха. – Есть в вас талант, не спорю…

– Гений! – уточнил Ахметзянов.

– Айка, кстати, посредственностью была, – продолжила Лидочка, коротко скосившись на патологоанатома. – Так вот, молодой человек…

Старуха осеклась, так как поняла, что студент Михайлов не слышит ее, рассматривая что то в окне. Сначала все вскипело в старческой груди от невнимания к ее исторической персоне, затем также охолонуло… Лидочка сама понимала, что перед ней – гений, а что с гениями разговаривать, гениев надо пользовать! Обижаться же на них бессмысленно, даже глупо.

– Пожалуй, станцуете для начала Спартака! Я договорюсь с руководством.

– Спартака? – оторвался от окна студент Михайлов. – Кто это?

– Он – дегенерат? – поинтересовалась Лидочка у Ахметзянова негромко, но достаточно для того, чтобы новоявленный гений услышал.

– Я не дегенерат, – ответил молодой человек. – Просто я вследствие чего то утерял память.

– Автокатастрофа, – зашептал Ахметзянов. – Сильнейший удар головой!

Лидочка невозмутимо отнеслась к информации и просветила гения, что «Спартак» – это балет, в котором он станцует заглавную партию через месяц и докажет свои возможности.

– Или не докажете! – добавила старуха. – Такое тоже бывает. Очень часто. Тогда в солдаты!

На этом Лидочка сегодня закончила просмотр, встала со стула и, распрямив спину в струну, зашагала из аудитории. На ходу она раздумывала над тем, что колени танцора вовсе не похожи на суставы балеруна. Выворотность отсутствовала абсолютно, ходил молодой человек, как обычный мужик, – мысками вперед, но на то он и гений, чтобы отличия иметь…

Уже закрывая за собой дверь, старуха подумала о ом что физиономия импресарио неуловимо напоминает ей морду Альберта…

Ахметзянов сидел поникший. Он вспоминал мать, небольшого роста танцорку, и представлял ее в интимной сцене с Карловичем.

– Она не была бездарной, – прошептал патологоанатом.

– Я знаю, – отозвался студент Михаилов.

– Вам то откуда это знать!

– Матери не бывают бездарными никогда. Пойдемте!

– Куда?

– Мы договорились с милиционерами отужинать сегодня в гостинице, – напомнил молодой человек.

– А ну их!..

– Я же вас не подвожу.

– Будете танцевать Спартака? – поинтересовался Ахметзянов.

– Буду.

– Честное слово?

– Давайте собираться. Они прошли в раздевалку.

Оказалось, что никто и не думал расходиться. Все смотрели на студента Михайлова, и была во взгляде общества объединяющая цельность. Балетные в одном общем порыве завидовали этому блондинчику красавцу с пронзительно голубыми глазами, смутно сознавая сей объединительный мотив. Но когда он вошел, ничуть не замечая и не чуя подпорченной атмосферы, балетная куча подалась в сторону, давая возможность стороннему счастливцу переодеваться свободно.

На сей раз женщины и мужчины не разглядывали его наготы, отвернулись демонстративно, сами же не переодевались, считая, что быть свойскими в этой ситуации неуместно.

Покидая гримерную, Ахметзянов сказал:

– Добрее надо быть!.