– Знаете, я звоню вам уже два дня. Но вас не застать.

Он относился к людям, которые упорно не желают общаться с автоответчиками. Я и сама не люблю говорить с машиной, но когда речь идет о деле, приходится терпеть.

– Могли оставить имя. Я бы перезвонила.

– А смысл? Я хочу сказать, что старая леди нанимала вас разыскивать Кэролайн, а не хоронить. Я же не знал, что вы будете работать на нее и дальше.

– А какие у вас основания думать, что я снова на нее работаю?

– А вы снова на нее работаете?

С минуту я разглядывала его. Вокруг глаз залегли тени, что, впрочем, не мешало им любоваться. Прекрасное пленяет навсегда. Ну, Китc, понятно, имел в виду совсем иное. А что до Скотта, то странно… Раньше он никогда не упорствовал в расспросах. Я скрестила за спиной пальцы и солгала, впрочем, весьма невинно.

– Нет, больше я на нее не работаю. Я работаю на себя. Потому и пришла сюда.

Он высосал последнюю каплю из уже опустошенного стакана.

– Да уж, чувство вины – это настоящий убийца, не так ли?

– Вы позвали меня, чтобы о чем‑то сообщить?

– Насчет ребенка я ничего не знал, – сказал он так, будто я спорила с ним. – Кэрри ничего мне об этом не говорила.

– А с чего бы ей говорить об этом вам? Ведь вы утверждаете, что в интимной связи с ней не состояли.

– Да какая теперь разница, – хрипло проговорил он. – Когда мы с вами в тот раз говорили о ней, она уже была мертва, это я в полиции узнал.

– А может, еще и не была мертва. Она погибла где‑то между четырьмя и шестью тридцатью. А мы с вами тогда встретились часов в пять.

Он поднял на меня глаза и нахмурился, но ничего не сказал. Подошла официантка в мини‑мини‑юбочке, окутанная черной рыбацкой сетью. Было заказано еще две порции выпивки. Я решила не напрягать его. Вообще я терпимо отношусь к подвыпившим, отличая завзятых пьяниц от встревоженных чем‑то клиентов, пытающихся поддержать себя добрым глотком спиртного. Правда, клиенты почти никогда не заказывают выпивку стаканами, на это уходит слишком много времени и денег. То, что Скотт был на взводе, могло означать одно: он действительно потрясен гибелью Кэролайн и не знает, как с этим справиться. Да уж, чувство вины это и впрямь убийца… Но ведь со дня ее смерти прошел месяц, а он все еще оплакивает ее. Разве что он бисексуал, а не то, чем прикидывается, и столкнулся с кризисом несостоявшегося отцовства, или просто слишком грубо был нарушен естественный ход его жизни.

– А как же ваш спектакль? Вы больше не играете?

Он быстро взглянул на меня.

– Ну, одной кошкой меньше. – Он пожал плечами. – Мне так вообще не нравится эта музыка. Как новая одежда, которая еще к тебе не прилегла, а потому и носить ее не хочется.

– А как насчет вашего дружка?

– Моего дружка? Ох, он нашел себе другого. Дело обычное.

– И чем же вы теперь занимаетесь? Он пожал плечами.

– То да се. Репетиции, классы и все в таком роде.

– Но вы теперь не в «Херувиме»? Он горестно усмехнулся.

– Прямо сейчас – с вами. Не в «Херувиме».

– Простите, – тихо сказала я.

– Нет, не извиняйтесь. Никто в этом не виноват. Просто это такое ужасное место, такое грязное… А все эти маленькие мальчики и девочки ходят и ходят на пальчиках, радуя тем своих мамочек и папочек.

Официантка плюхнула на стол, доставив два стакана вина. Вино плеснулось через край. Реснитчатый сидел, тупо уставясь в пятно на скатерти, затем покачал головой и прервал молчание:

– Черт! Мне нужно поговорить с вами, поймите, но только если вы не работаете на старуху.