Шевельнувшись, Рун потревожил нерв и, едва сдержав болезненный стон, откинулся к бревенчатой стене сарайчика. Кадфаэль натянул на него домотканые штаны, затянул шнурки и осторожно опустил его ноги - и больную, и здоровую - на утрамбованный земляной пол.

– Завтра после мессы приходи ко мне снова. Сдается мне, я сумею тебе помочь, хотя и немного. Сейчас посиди малость, а я схожу посмотрю, пришла ли твоя сестра. Если она еще не вернулась, подождешь ее здесь. И еще - я дам тебе один отвар, который надо принимать на ночь. Твоя боль стихнет, и ты спокойно уснешь.

Девушка дожидалась в саду. Неподвижно и одиноко стояла она, прислонившись к нагретой солнцем стене, а на ее личико набежала тень, как будто радужные надежды обернулись горьким разочарованием. Однако при виде Руна глаза Мелангель потеплели: с улыбкой на устах шагнула она ему навстречу, а когда брат и сестра покидали садик, голосок девушки звучал так же оживленно и весело, как всегда.

Возможность еще раз приглядеться к своим новым знакомым предоставилась брату Кадфаэлю на следующий день, во время мессы. В такой час мыслям монаха подобало бы воспарять в небеса, но на деле они никак не могли оторваться от грешной земли и подняться выше головного плата мистрисс Вивер и густой шапки темных кудрей на голове Мэтью. Почти все обитатели странноприимного дома - как люди благородного сословия, занимавшие отдельные покои, так и простолюдины, довольствующиеся общими спальнями, - в церковь пришли в лучших своих нарядах. Мистрисс Вивер, ловившая каждое слово службы, то и дело тыкала Мелангель в бок, ибо племянница, вместо того чтобы смотреть на алтарь, время от времени оборачивалась и бросала взгляд на Мэтью. Видно, молодой человек крепко ей понравился, а может статься, она уже отдала ему свое сердце. Сам же Мэтью стоял вплотную с Сиараном, правда, по меньшей мере дважды за время службы он огядывался по сторонам, и его задумчивый взгляд оба раза останавливался на Мелангель. Выражение лица молодого человека оставалось неизменным, но в тот единственный раз, когда глаза их вдруг встретились, он резко отвернулся в сторону. От брата Кадфаэля и это не укрылось.

«Эге, - смекнул монах, - похоже, этот малый полон решимости выполнить свое обещание, и никакая девица не помешает ему проводить друга до конечной цели его паломничества - в Абердарон».

К тому времени Сиарана в обители знали все. Он не делал тайны из своего обета и охотно, с подобающим смирением рассказывал о себе. Дело было так: он готовился к рукоположению и уже удостоился сана протодиакона, но священником тать так и не успел и теперь уже не сможет. Брат Жером, кого хлебом не корми, а дай повертеться возле тех, кто слывет особо набожным и благочестивым, прицепился к Сиарану как репей и, без труда вытянув из него всю историю, взахлеб пересказывал ее всем и каждому - были бы желающие послушать. В итоге рассказ о поразившем Сиарана смертельном недуге, его покаянном обете и паломничестве в Абердарон стал известен решительно всем. Молодой паломник сделался заметной фигурой, ибо его неколебимая суровость по отношению к себе производила сильное впечатление. Брат Жером был убежден, что присутствие столь примечательного гостя послужит на пользу обитли. Так или иначе, худощавое, выразительное лицо с горящими под падавшими на лоб каштановыми кудрями глазами говорило о пылкой, страстной натуре и неизменно привлекало к себе внимание.

Рун не мог преклонить колени, но всю службу - что наверняка далось ему нелегко - простоял на костылях, не сводя своих ясных огромных глаз с алтаря. День выдался солнечный, безоблачный, яркие лучи полуденного солнца, падая сквозь узкие окна, гасли, многократно отражаясь от каменных стен.