Кадфаэль подумал, что едва ли среди всех даров, подносившихся святой ее ревностными почитателями, найдется столь же ценная жертва. Этот паренек, прошедший долгий и трудный путь, не просто научился терпеть боль и смирился со своим увечьем, но обрел в страданиях источник душевного покоя и укрепил свою веру в милоседие. Правда, так рассуждать человек может лишь в отношении себя самого. С горем ближнего смириться нельзя, если есть хоть малейшая возможность его утешить.

– А спал ты хорошо?

– Нет, но это неважно. Я всю ночь пролежал спокойно - хотел вынести свою боль с радостью. Да и не мне одному не спалось в эту ночь.

Руну отвели место в общей мужской спальне странноприимного дома, где ночевали и другие калеки и всякого рода хворые, кроме, разумеется, тех, чей недуг мог оказаться заразным. Таких брат Эдмунд определял в лазарет.

– Сиаран тоже не мог заснуть, - задумчиво продолжал Рун, - уже после ночного молебна, когда почти все спали, он вдруг встал со своего топчана - тихонечко, чтобы никого не разбудить, - и направился к двери. Помнится, мне еще показалось странным, что он прихватил с собой пояс и суму…

К этому времени Кадфаэль весь превратился в слух. И в самом деле, ежели человеку посреди ночи потребовалось облегчиться, зачем тащить с собой пожитки? Правда, он мог сделать это в силу привычки беречься от воров. Бог весть, что за люд может оказаться в общей спальне, даже и странноприимного дома.

– Неужто он и вправду их взял? Ну, а дальше что было?

– Дело в том, что Мэтью придвинул свой топчан вплотную к Сиаранову. Он даже спит по ночам с вытянутой рукой, чтобы иметь возможность в любой момент коснуться его. Хотя, по-моему, если Сиарана что-то тревожит, Мэтью это нутром чует. Так и на сей раз вышло. Он тут же поднялся и успел задержать Сиарана за руку. Сиаран встрепенулся, как будто пробудился ото сна, охнул, заморгал и, придя в себя, прошептал, что ему приснилось, будто приспело время вновь отправляться в путь. Тогда Мэтью забрал у него суму, отложил ее в сторону, и они оба снова улеглись постели, после чего все стихло. Но мне кажется, сон к Сиарану не шел. Что-то его беспокоило, и он долго еще ворочался.

– А как ты считаешь, - спросил Кадфаэль, - они знали, что ты не спишь и все слышишь?

– Трудно сказать. Я и не думал притворяться спящим, но боль была сильной, и, наверное, они слышали, как я шевелился… Тут уж я ничего не мог поделать. Но само собой, я не подавал виду, что все слышу, - это было бы невежливо.

Итак, Рун, а возможно, и кто-нибудь еще из гостей странноприимного дома, кому в то время не спалось, поверили, что Сиаран перепутал сон и явь. И то сказать: ежели человеку ночью приспичило, он вполне мог подняться тихонечко, не желая беспокоить друга. Но когда тот все же проснулся, он, если ему требовалось облегчиться, вынужден был бы объясниться и все равно уйти. Однако Сиаран сослался на сон, лег и больше не вставал. Бывает, что люди ходят во сне, и двигаются при этом бесшумно. Возможно, все было имено так, как говорил Сиаран.

– Вы прошли несколько миль вместе с этими двумя парнями. Как вы с ними ладили? Должно быть, за это время вы успели хорошо узнать друг друга, а?

– Они ведь, как и мы, еле-еле плелись и как раз потихоньку нас нагоняли, когда Мелангель чуть не затоптали конем, - слава Богу, Мэтью в последний момент подхватил ее и вместе с ней отскочил в сторону. Ну а уж дальше мы с ними шли вместе. Но я бы не сказал, что мы много о них узнали. Они все больше между собой общались, да и Сиарану было больно идти - тут, знаешь ли, не до разговоров. А вот Мелангель с Мэтью прноровились идти рядышком, позади остальных, и он действительно тащил ее узел - своих-то пожитков у него почитай что не было.