Я думаю, муж всячески стремился выказать себя ревностным защитником протестантизма, и, поскольку Джемми был ярым протестантом или, по крайней мере, хотел казаться таковым, Уильям старался создать впечатление, что сам он если и готов был претендовать на английский трон, то только потому, что не хотел видеть на нем короля-католика; а теперь, когда появился претендент-протестант, он готов бескорыстно отойти в сторону.

Итак, Уильям танцевал – не очень грациозно, по правде говоря, – но все же танцевал!

Что до меня, то мне хотелось танцевать без передышки. Бал напомнил мне дом и празднества, которые бывали у нас. Неудивительно, что пребывание Монмута в Голландии осталось для меня навсегда прекрасным сном.

И это все из-за Джемми. Он был такой энергичный и веселый. Мы гуляли вместе. Уильям знал об этом и не возражал, хотя раньше я не могла никого принять без его одобрения. Это была для меня такая перемена, что я чувствовала себя птицей, получившей наконец свободу после долгого заключения в клетке.

Мы много смеялись. Джемми всегда сопровождал смех. Мы говорили о прошлом. Мы обещали друг другу, что такие визиты будут повторяться.

Как-то мы оказались возле покрытого льдом пруда.

– Мы должны покататься на коньках, – сказал Монмут.

Я ответила ему, что никогда раньше не каталась.

– Тогда я научу вас. Нельзя упускать такой случай. Сейчас так холодно, что лед прочен и вам не нужно бояться, потому что я всегда буду готов подхватить вас. Со мной вы будете в полной безопасности.

Как было весело скользить по льду, хотя мои нижние юбки изрядно и мешали мне.

– Одна нога вперед, потом другая, – повторял Джемми нараспев. Мы смеялись и смеялись. Я потеряла равновесие, и Джемми подхватил меня в свои объятия.

Наблюдавший за нами народ разделял наше веселье. Я думаю, людям нравилось видеть, как мы развлекаемся. Я давно уже не была такой беззаботной и счастливой; и у меня не было чувства вины, потому что Уильям позволил мне веселиться.

Однако произошел один неприятный инцидент.

Как я слышала, это было время карнавала. Я не знала, что в Голландии бывают такие празднества. Я бы так и не узнала об этом, если бы не Джемми.

На каждом пруду и озере в Голландии люди в маскарадных костюмах и в масках выехали на лед на своих санях.

Уильям сказал, что мы должны прокатиться вместе. Джемми тоже был с нами.

Было странно предположить, что Уильям когда-либо мог так легкомысленно проводить время, но, судя по тому, как он управлял санями, можно было с уверенностью предположить, что дело это для него не в новинку.

Народу было много, и нам навстречу выехали еще одни сани. Там был в маске, но вполне узнаваемый, посол Чадли. Он не мог не узнать и нас. Мы ожидали, что он свернет в сторону, но он и не подумал этого сделать, так что нам пришлось свернуть, чтобы дать ему проехать.

Уильям поджал губы и прошептал:

– Я больше не потерплю такой дерзости. Я устрою так, чтобы его отозвали.

Когда мы вернулись, гнев его не остыл, и он тут же написал письмо в Англию, настаивая на отставке Чадли.

Но и Чадли был не из тех, кто легко сдается. Он тоже написал в Англию. Впоследствии я узнала, что он объяснил, что поступил так, как воспитанный человек должен поступать в подобном случае. Он не обязан был уступать кому-либо дорогу, а, полагая, что принц и принцесса Оранская не желают быть узнанными под масками, он и сделал вид, что не узнал их.

Но, несмотря на его оправдание, Чадли отозвали, и вскоре его место занял Бевил Скелтон. Впрочем, я думаю, в свое время Уильям еще пожалел об этой замене.

Я никогда не забуду тот февральский день, когда в Гаагу пришло это известие.