— Ради Бога, зовите меня Джейн. Мы же практически партнеры в колледже.

— Так вот, Джейн, когда человек почти каждый день получает такую почту, он может позволить себе не обращать на критику никакого внимания. Письма читателей зажигают в душе огонь, который греет его изнутри.

Я покидала его заваленный письмами кабинет человеком, перед которым приоткрылся новый мир литературы. Вернувшись к Эмме на кухню, я сказала:

— Наверное, человек, способный создавать прекрасные картины или писать хорошие книги, обязан продолжать делать свое дело до тех пор, пока внутри него не погас огонь.

— Вы думаете, Лукасу следует попробовать еще раз?

— Да.

— Похоже, что ваше пожелание сбудется, — проговорила она, снимая с плиты кипящий чайник, и, когда обернулась, я не могла не заметить, что вид у нее был довольно усталый. Присев рядом со мной с чашкой лимонного чая в руке, она призналась: — Только накануне Нового года мне стало окончательно ясно, что я не смогу больше удерживать его. Мне не хотелось, чтобы он в таком возрасте брался за новый большой роман, тем более после такого удачного завершения грензлерской серии. Но, после того как, встретив у Цолликофферов Новый год, мы вернулись домой, Лукас вместо спальни отправился прямо в свой кабинет. Последнее, что я слышала, засыпая в ту ночь, был стук пишущей машинки. Было, наверное, уже часа два ночи, когда меня что-то разбудило. Услышав, что он все еще стучит на своей машинке, я поднялась в его кабинет и раскричалась: «Лукас! Что ты делаешь?..» Вместо ответа он показал мне аккуратную карту, где собственноручно изобразил местность между фермой Фенштермахеров и вашей усадьбой, включая Ньюмюнстер, Дрезден и берег Ванси, где было найдено орудие убийства. Меня бросило в дрожь при виде этой карты, потому что она означала, что он решил писать роман в совершенно новой манере, смелость которой вызвала бы одобрение у таких критиков, как Стрейберт. Это означало также, что, несмотря на наш преклонный возраст и истощившуюся энергию, опять началась бешеная погоня за фактами, персонажами и осмысление всего этого. Меж тем время приближалось к трем часам, а я сидела и смотрела его наброски к роману. Он уже выбрал название — «Преступление» — и определил главное действующее лицо, чем-то напоминающее Германа Цолликоффера — хранителя старых традиций. Злодеем будет отталкивающий тип, похожий на Повидло, но с менее нелепым прозвищем. Лукас наметил для него два имени, известных среди амишей, — «Детина Якоб» и «Суетливый Амос», — но ни то, ни другое не вызывает у него восторга. В центре романа находится трагическая фигура такого человека, как Отто Фенштермахер, у которого всегда были благие намерения, но который сбился с пути, растерял свои земли и не смог удержать своего непослушного сына от наркотиков. Я видела, что это будет сильный роман, но в половине четвертого все же спросила: «Ты имеешь представление, сколько сейчас времени?» Когда он поднял глаза, было ясно, что он давно уже потерял счет времени, блуждая в мыслях по проселочным дорогам в окрестностях Дрездена. «Пора спать», — сказала я, и он обнял меня по пути в спальню. «Спасибо тебе. У меня с этой книгой связаны большие надежды. И знаешь почему? — спросил он и, как всегда, рассмеялся, облегчая мою участь. — Помнишь, как мы, бывало, отмахивались от Стрейберта с его помпезным „Императивом настоящего времени“, который никто не понимал? Так вот, он был прав. Мною движет как раз то, про что он говорил. Теперь я хочу писать не о том, какой была наша замечательная немецкая колония раньше, а о том, что она представляет собой сейчас.