Гитлеровец был сильно расстроен. Очевидно, у него имеются какие–то крупные неприятности по службе. Эти неприятности связаны с Андреем. Андрей убежал?! Оксана готова была вскрикнуть от радости. Однако мысль о побеге была такой сказочной, такой невероятной, что, на мгновение ярко вспыхнув в мозгу девушки, тотчас же погасла. Нет, от них ему не убежать. Они вцепились в него мертвой хваткой.

Оксана заметила на столе у капитана странный предмет — круглую жестянку с зазубринами по краям. Это, пожалуй, было донышко обычной консервной банки, вырезанное острым ножом. Донышко лежало возле чернильного прибора на куске старой смятой газеты и казалось залитым темной патокой. Вчера этой жестянки на столе не было.

— Пойдемте, Шеккер, — торопливо сказал капитан, услышав, что к дому подъехала легковая машина.

Они поспешно сбежали по лестнице на нижний этаж и встретили мрачного подполковника. Он не поздоровался, не остановился, пошел вглубь коридора. Капитан и Оксана двигались за ним. Впереди появились солдат и обер–ефрейтор. Откозыряв, открыли дверь. Капитан ускорил шаги, опередив подполковника.

— Осторожно, есть выбитые ступеньки.

Один за другим начали спускаться вниз. Воздух был затхлым, тяжелым. Как только ступеньки кончились, капитан уклонился вправо и произнес негромко:

— Осторожно…

Оксана увидела у стены что–то длинное, покрытое куском ржавого промасленного брезента. Это мог быть куль соломы или мешок, но девушка прошла мимо, почти припадая к противоположной стенке: то, что лежало на полу, почему–то вызывало у нее инстинктивный страх. Солдат открыл железную дверь, ведущую в помещение подвала. Оксана ожидала, что она сейчас увидит Андрея.

Но подвал был пуст. Лучи фонарика скользнули по вороху смятой перерытой соломы, укрывавшей цементный пол, и осветили стену.

— Переведите.

Оксана увидела выцарапанные на плотной штукатурке буквы и похолодела. Три слова: «Верю, люблю, боюсь». Она перевела на немецкий эти три слова.

— Что они могут означать? — спросил подполковник.

Девушка повторила свой перевод.

— Я понял! — раздражительно дернул плечом подполковник. — Какой смысл? Возможно, для русских эти слова имеют какое–то особое, символическое значение.

— Нет. Есть символические слова: вера, надежда, любовь. Раньше этот религиозный символ изображался в виде креста, якоря и сердца. Но тут не совпадает: третье слово не «надеюсь», а «боюсь». Значит, не надежда, а страх.

— Ну, страха у него было достаточно, — мрачно сказал капитан.

— А во что он верил?! — рявкнул подполковник. — Во что могла верить эта проклятая скотина?

Оксана знала, кто выцарапал эти слова, и понимала, что они должны означать: «Верю тебе, люблю тебя, боюсь за тебя». Это хотел сказать ей Андрей. Он догадался, что ее приведут сюда. Он боялся, что на допросе, видя, как его мучают, Оксана не выдержит и выдаст себя. Он — умер.

— А кто написал эти слова?

Переводчица могла позволить себе задать такой вопрос, не вызывая подозрений.

— Тот, кого мы допрашивали вчера, — сказал капитан. — Он нашел в соломе жестянку — крышку консервной банки, сперва выцарапал слова на стене, а затем перерезал этой жестянкой горло.

Теперь не оставалось никаких сомнений: ее Андрей мертв. Она слышит траурную мелодию, она видит, как склоняются к земле знамена…

— Слушайте, как вас… — повернулся к девушке подполковник.

— Анна Шеккер, — поспешно подсказала Оксана.

— Слушайте, Шеккер, ведь он еще вчера бормотал эти слова. Не так ли?

— Да, он бормотал… Я переводила вам все дословно.