– Самое странное предложение, какое мне приходилось слышать! Я польщена, Блэар. Честное слово.

– Можем ехать, как только я получу у твоего отца причитающуюся мне сумму.

Она откинула волосы с глаз:

– Какая из нас выйдет пара!

– Убийственная.

Шарлотта посмотрела в глубь туннеля, как будто там, в темноте, перед ней вырисовывалась картина ее будущего. Блэару и самому уже тоже начинало казаться, что он что то там видит, но картинка, приближаясь к нему, теряла очертания и расплывалась.

– Я не могу.

– Почему? Когда ты была Розой, ты сама этого хотела.

– Когда я была Розой. Но я Хэнни.

– Да, это действительно большая разница.

– Я хочу сказать, что на мне лежит ответственность. «Дом».

– Нет, ты хочешь сказать, что существуют классовые различия, разница в образовании, что у тебя есть настоящее имя, Роза – лишь вольная девица из Манчестера; а какое настоящее имя у меня, Бог его знает. Как же ты можешь отправиться в путешествие со мной, когда у тебя есть перспектива остаться в великолепном имении один на один с убийцей? И вообще, мое предложение несерьезно? Возможно. Но мне понравилось, как ты играла в женщину. Это была лучшая женщина, какую мне доводилось видеть.

– Ты невозможен.

– По моему, мы оба невозможны.

– Недалеко же мы продвинулись, верно? – усмехнулась она.

– Верно, – согласился Блэар. Он не обратил внимания на то, сколь грустной вышла ее усмешка. С его точки зрения, они снова оказались в положении, когда каждое сказанное ими слово превращалось в разящий удар.

Она отвернулась, глядя на этот раз как бы в никуда.

– И что ты собираешься делать? – спросила она. – Исчезнуть?

– Это твои знакомые имеют обыкновение исчезать. На свадьбе меня не будет, но подарок я тебе пришлю.

– Какой же?

– Мэйпоула.

– Ты знаешь, где Джон?

– Скажем так: я знаю, где его найти.

Глава двадцать седьмая

Казалось, ночь выплеснулась из ствола шахты Хэнни, затопила шахтный двор, его постройки, навесы и копер, и теперь все это молчаливо стояло, будто погруженное в воду по самые облака. Не стучали железнодорожные вагоны, не звенели вагонетки, ползущие к верхней части сортировочного навеса, не грохотал сортируемый уголь, не переругивались между собой женщины, не было очереди вполголоса переговаривающихся друг с другом шахтеров перед клетью. Полные тишина и темнота резко контрастировали с оживлением на шахтном дворе по рабочим дням; сейчас же паровозы неподвижно, как мертвые, стояли на путях, а копер возвышался посреди теней незажженным маяком.

Из небольшой дверцы в верхней части машинного отделения подъемника, откуда выходили тянущиеся к вершине копра канаты, шел неяркий свет. Канаты висели неподвижно; клеть находилась внизу и, по всей вероятности, оставалась неподвижной на протяжении уже многих часов. Внутри отделения машинист подъемника сидел и смотрел на диск указателя вызова, а возможно, медленно прохаживался, чтобы не заснуть, вокруг огромной неподвижной машины, подмазывая клапаны и трущиеся части.

Из вентиляционного ствола, гонимый тягой, которую создавала расположенная на глубине в целую милю печь, вырывался воздух. Независимо от того, шла на шахте работа или нет, пламя в печи поддерживалось постоянно, в противном случае тяги бы не стало и вентиляция шахты прекратилась бы.

Возле печи работали двое, припомнил Блэар слова Бэтти, наверху тоже двое – машинист подъемника и, возможно, кочегар.

Помещение, где выдавали лампы, было заперто. Блэар заглянул в кузницу, вернулся оттуда с ломом и взломал дверь. Он поставил свой рюкзак и незажженный «бычий глаз» на стойку, открыл заслонку пузатой печи; слабый свет еще дотлевавших в ней углей упал на полки с лампами.