– Интересно как?

– Классические литература и история, естественные науки, французский, латынь, немного греческого…

– Понял. О шахтерах и шахтерках ей что нибудь ведомо?

– В традициях Хэнни тайком ходить по городу. Епископ, когда был молодым, сам постоянно посещал рабочие кварталы Уигана. У мальчишек здесь принято прыгать через старые шахтные стволы. Знаете, это требует мужества. Некоторые вообще никогда не прыгали. А Хэнни был чемпионом.

– Ну, это же его шахты, верно? Быть может, стоило бы ввести правило, что право на владение шахтой дается только тому, кто способен прыгнуть через шахтный ствол. А Мэйпоул бывал здесь?

– Иногда. Он хотел страдать вместе с шахтерами, а для этого и питаться как они. Но, как он мне сказал, выяснилось, что шахтеры на самом то деле едят хорошо. Ростбиф, баранина, ветчина и, конечно, реки пива. Джон себе такого позволить не мог, так что пришлось ему снова начать жить как викарию.

– Большинство местных прихожан посещало его церковь?

– Нет. Не знаю, заметили ли вы, но в редакции газеты продавалась книжка под названием «Ланкаширские католики: упрямые души». Ланкашир, несмотря на Реформацию, так и остался графством, где преобладает католичество. Мы же еще и самые рьяные методисты. Мы вообще всегда самые самые, чем бы мы ни занимались. В средние века Уиган был прибежищем для беглых рабов. А во время гражданской войны мы были роялистами. Но не такими, как южане .

– Какие южане?

– Лондонцы. Южане – особые люди, они привыкли делать лишь то, что им нравится. А работа на шахте вряд ли может нравиться.

– Мэйпоул когда нибудь носил клоги?

– Да, но надевал только на игру, потому что все остальные там тоже были в клогах.

– У него в комнате я клог не видел. А вы их когда нибудь носили?

– Боже упаси, нет, конечно.

– А когда были ребенком?

– Мой отец никогда мне этого не позволял. Не забывайте, он же стал управляющим имением еще до моего рождения. Для сына шахтера это было огромным рывком вверх: от клерка подняться до помощника управляющего, а затем и до самого управляющего. Он любил говорить: «Больше в нашей семье ни у кого не будет кривых ног». Ноги моего деда были как обручи, оттого что мальчишкой, когда кости еще мягкие, он таскал уголь. Леверетты поднялись за одно поколение.

– Своего рода эволюция?

– Мой отец называл это изменениями к лучшему, – немного подумав, ответил Леверетт. – Отец моей матери был начальником шлюза, и я, бывало, проводил целые дни на канале – замечательное место для мальчишки: рыбалка, лошади, лодки и все такое, – пока мой отец не положил этому конец. Он был большим другом начальника полиции Муна, а Мун всегда верил в пользу изменений к лучшему для рабочих вообще и шахтеров в частности. Он только считает, что такие изменения начинаются на конце здоровой дубины. Страшный человек. Но в таком городе, как Уиган, начальник полиции – важная фигура.

– Мун просто бандит в форме.

– Неплохо сказано. – Леверетт подавил улыбку.

– Видите того человека, что режет сосиску? – Блэар кивнул в сторону стоявшего в углу столика. – Лицо черно от угля. В волосах, под ногтями, в каждой складке кожи – всюду уголь. Молескиновая куртка висит на плечах. Говорит на таком языке, что ни один англичанин его не поймет. Обут в клоги. Возьмите его, отмойте, побрейте, оденьте в лондонский костюм, обуйте в штиблеты, научите говорить по лондонски, и вы ни за что не поверите, что это тот же самый человек. Он это вам ничем доказать не сможет. Вот только можно ли это считать изменением к лучшему?

– По вашему, одежда делает человека?

– И мыло, – ответил Блэар.

– Знаете, во что здесь верят люди? Они убеждены, что лучшая защита от тропической жары – английская шерсть.