Кто-то тяжелый и холодный накрыл меня собой, и я чувствовал себя, как внутри шатра. Я с трудом приподнялся на локтях, стараясь не стукнуться головой о металлическое туловище того, кто решил принять на себя удар, чуть было не сразивший меня. Что-то царапнуло пол возле моей ладони, и я различил контур свинцового крыла. Острые перышки оставили царапинки на мраморном покрытии пола. Крылья! Я только сейчас понял всю необычность ситуации и был крайне изумлен. Кто-то накрыл меня своими крыльями, чтобы защитить. Я меньше всех нуждался в защите, но вел себя настолько глупо и легковерно, что кто-то из снисхождения решил меня спасать. А, может, не из снисхождение, может из любви?

 Я перевернулся на спину и столкнулся глазами с вытянутым пугающим свинцовым ликом одного из моих ифритов. Зачем статуе ифрита было срываться с парапета замка и мчаться сюда, через непреодолимый простор, прятаться за бортом гондолы, таиться и готовиться к решающему броску только, чтобы выручить поработившего его хозяина. Такую верность можно было объяснить только бесконечной симпатией.

 Истукан поднялся и расправил крылья. Если бы мы находились в небольшой комнате, а не в такой огромной зале, то эти крылья заняли бы собой все окружающее пространство. Лапы с острыми искривленными коготками, на которых стоял ифрит оставили на до этого ровном мраморе десять глубоких борозд. Чувствуя уверенность и поддержку, исходящую от моего слуги я тоже легко вскочил на ноги и отряхнул одежду. Со мной все было в порядке, я остался цел и даже не поранился, но почему-то ощущал странную усталость, скованность движений, будто вот-вот на меня обрушиться какой-то страшный недуг. Я говорил и двигался через силу, казалось, еще чуть-чуть и каждый шаг начнет причинять мне боль.

 -- В чем дело? - спросил я у Ротберта, потому что был уверен, он знает ответ.

 Он также поднялся на ноги, горделивыми жестами отряхнул костюм и поправил воротник, откинул со лба мягкие густые пряди и я заметил, что весь его лоб, как сеточкой покрыт мелкими кровоточащими шрамами. Над верхней губой виднелась ссадина. По щекам струилась кровь, и мне казалось, будто это кровавые слезы сочатся из его глаз. Не хватало только пары расплывшихся под веками синяков, чтобы испортить его красоту. Сам он бы не успел пораниться. Да и как? Никаких острых предметов вокруг не было, ни ножа, ни хомутных иголок, ни терки, об острые зазубрины которой можно было бы так рассечь себе лоб. Такое сотворить с князем могли только мои незримые, тайные обожатели, имен которых я не знал, и свести знакомство с которыми никогда не стремился.

 -- Остались ли такие заповеди, которых ты не нарушил, - злобно прохрипел Ротберт и тут же поднес руку к губе. Ссадина начала кровоточить. - Ты убивал, обольщал, обманывал и оставался безнаказанным, но эти поступки еще не грех по меркам твоего проклятого общества. У волшебного народца вошло в привычку не признавать за собой никаких грехов. То, что у людей злодеяние, у них добродетель. Но даже у них существуют законы, которые ты умудрился нарушить, например ты жалел свои жертвы, братался с людьми и убивал своих волшебных собратьев. Но это еще не самое страшное, ты осмелился совершить то, на что не решился бы ни один из нас. Оглядись по сторонам, что окружает тебя? - вдруг спросил князь.

 -- Стены храма, - не задумываясь, ответил я.

 -- Вот именно, - он попытался ухмыльнуться, но тут же скорчился от боли. - Этот храм единственный предназначенный для таких, как мы. Только сюда могут свободно входить такие существа, а ты ...Осталась ли в Виньене такая церквушка или капелла куда ты не успел заглянуть. Тебе не однажды видели то на одной, то на другой колокольной башне в Ларах и по незнанию принимали за ангела. Обычное заблуждение, но будь ты не так светел ликом, то, возможно, по городам поползли бы слухи о нас и ни я, ни все мое общество, ни твое не смогло бы уже так спокойно разгуливать среди смертных.