Он еще раз внимательно просмотрел фотографии, повторил:

– Не ждал я от эстонцев такого. Не ждал. Ты уверен, что это те солдаты, которых вы с Мухой обезоружили?

– Сто процентов. На Валдисе мой плащ от Хуго Босса. Видите? С погончиками. Не хотите спросить, зачем я приказал Боцману убрать этих солдат?

– Не хочу, – ответил Голубков. – Боцман не стал бы стрелять им в грудь и в живот. И тратить на это пять патронов.

– Он вообще не стал бы стрелять. Он предпочитает работать без шума.

– Черт. Чего‑то я не понимаю. Когда Янсен показал тебе эти снимки?

– В ночь с пятого на шестое. В Аугсбурге.

– А когда обнаружили трупы?

– На снимках есть дата и время.

– Вижу. Пятое марта. Четыре тридцать. Утра. Когда их убили?

– Если верить Янсену, около полуночи.

– А щетина у Боцмана не меньше, чем трехдневная.

– Муха в таких случаях говорит: сечете фишку, – сделал я комплимент генералу Голубкову, одному из самых опытных контрразведчиков России. – Боцмана забрали, как только мы улетели в Германию. Потом взяли мой пистолет из сейфа в гостинице и устроили все это дело, а пистолет подложили в багажник его «тойоты».

– Ничего не понимаю, – с растущим раздражением повторил Голубков. – И чем больше смотрю, тем понимаю меньше. Боцмана фотографировали не в тюрьме. Это не тюрьма. Это какая‑то изба.

– Сечете фишку, Константин Дмитриевич, сечете. Его держат на базе отдыха Национально‑патриотического союза. На побережье, в Пирита. Скорее всего, в котельной.

– Как узнали?

– Подсказал Томас. Он там был. Жилая рига и несколько коттеджей из калиброванной сосны. Нужно еще проверить, но похоже, что так оно и есть.

– Ты сказал, что плащ от Хуго Босса. Что это такое?

– Торговая марка. Вроде Ле Монти.

– Дорогой?

– Не из дешевых. Баксов триста, не меньше. Точно не знаю, его покупала Ольга. Сам бы я никогда…

– Помолчи, – прервал Голубков. – Пей кофе. А то остынет. И немного помолчи.

Он засунул снимки в конверт, вернул его мне, а сам поерзал в кресле, устраиваясь поудобней, и погрузился в созерцание панорамы ночного порта.

– Красиво, – через некоторое время сообщил он. – Аэродромов я насмотрелся до зубной боли, а на море бывал редко. Море. Что‑то в нем есть. Балтика.

Стекло не отражало ничего подозрительного позади нас, и я вынужден был признать, что говорит все это Голубков для меня, а не для кого‑то другого.

– Что ж, все ясно, – наконец заключил он. – По этому поводу можно выпить. Будь здоров, Серега. Я рад, что все так получилось.

И он опрокинул в себя оставшийся в стакане коньяк. Я подождал, пока он закурит, и попросил:

– А теперь расскажите, чему вы рады. Я тоже порадуюсь.

– Молодой ты еще, Серега, молодой. И можно подумать, что трупы видел только в кино.

– Видел и не в кино.

– Посмотри еще раз на снимки.

– Я смотрел на них сто раз, – сказал я, но снимки все же достал.

– Смотрел, но не видел, – поправил Голубков. – Смотреть и видеть – не одно и то же. Ну‑ну, не расстраивайся. Я тоже не сразу въехал.