— А разве те, кто почитал Его таковым, нуждались в доказательствах?

— То, что вы говорите, полная ересь, и говорите вы так только потому, что вы еврей.

— И Он вознесся на небеса.

— И Он вознесся на Небеса.

— Духом или in corporis?

— Об этом ничего не сказано.

— А что думаешь ты?

— Ничего.

— Ты не хочешь поделиться своим знанием со мной или просто не знаешь?

— Я не знаю.

— Но как тебе кажется?

— По-моему, Он вознесся только духом.

— На Небеса.

— Да, на третий день Он вознесся на Небеса, чтобы воссесть по правую руку от Господа.

— И об этих самых Небесах ты написал в своей «Комедии»?

— Нет. Я описывал то, что пришло из меня самого, то, что приоткрылось мне: источающий аромат лепесток и колышущуюся на ветру сосну, грустное мерцание вечера и несбыточные мечты.

И тогда, впервые за все время, поэт рассказал старику с восьми небесах и о девятом небе и о том, что вошло в него под небом безграничности.

— Разве тебе недостаточно этого Неба?

Гость помолчал, потом со спокойной твердостью сказал:

— Нет.

— В ваших книгах много говорится о рае и аде, а в наших этого нет. Подобно тебе мы считаем, что рай находится здесь, на земле, что он в даре, доставшемся нам от Бога как, впрочем, и ад.

Поэт повернулся к нему и с той же спокойной твердостью спросил:

— Вы верите, что Он, тот, кого мы называем Иисусов был Богом?

Еврей ответил сразу, без паузы на раздумье, и так же твердо и уверенно:

— Да.

Поэт посмотрел на него так, как будто стремился понять.

— Тогда вы христианин.

— Нет.

— Как же можно, признавая, что Он был Богом, пришедшим к вашему народу, Спасителем, не исповедовать новую веру?

— Я отвечаю так: согласно моей вере, ты такой же Бог, как и еврей по имени Иешуа. Я отвечаю так: каждый на земле, кто дышит, есть Бог. Я отвечаю так: вера — всего лишь родимое пятно, пуповина, связывающая нас с определенным местом и временем, которую редко кому удается перерезать. Если бы кто-то из нас, ты или я, родился и издал первый крик на арабской земле, то он был бы мусульманином. А если бы твоя или моя душа появилась на свет в давние халдейские времена, то мы, ты или я, преклоняли бы колени перед другими, незнакомыми нам богами. Я, как видишь, родился с маской еврея; ты, с твоими бледными тосканскими чертами, принадлежишь народу, некогда поклонявшемуся другим богам, а затем поверившему в простого еврея, провозгласившего себя Богом. — Старик мягко улыбнулся и взглянул на поэта. — Глядя на твой нос, я бы не удивился, узнав, что кровь распинавших смешалась в тебе с кровью распятого. — Заметив, что гость никак не отозвался на его слова, еврей придал своему голосу прежнее достоинство. — Если ты веришь в букву Книги Бытия, то должен верить и в то, что мы все, все до единого, потомки одних родителей, что у нас общие предки, общий отец и общая мать. Есть такие, кто считает, что до Евы у Адама была другая супруга. Сам я верю, что Бог создал мужчину и женщину из единого. В Книге Бытия нет ничего, что противоречило бы этой вере. Как сотворил Он в один день солнце и звезды, а в другой свет и тьму, так и свет и тьма должны быть отличны от дня и ночи: они должны быть светом и тьмой души. Верю, что сотворение мужчины и женщины подобно разделению надвое души: без одной половины не может быть другой. Мужчина желает женщину, и женщина желает мужчину, и каждый ищет утраченную часть себя, чтобы стать целым и единым, как когда-то.

Когда мужчина смотрит на женщину, он смотрит на себя, и когда женщина смотрит на мужчину, то тоже смотрит на себя.