|
Она кивнула, но ничего не принесла. Он спросил почему. – Мне запретил господин Ротманн. – А что он сказал? – Он просто запретил. Была бы у него возможность записывать, можно было бы заранее подготовить взвешенное и отточенное письменное объяснение с тщательно подобранными фактами. Ему не пришлось бы рассказывать какому-нибудь тупице фантастическую историю, которая может быть воспринята как попытка избежать репатриации. Что ж, придется заучивать свои речи и спичи наизусть. Приготовить несколько вариантов на разные случаи. Но это позже. Сейчас ему нужно продержаться до тех майских дней 1945 года. Когда приходил Ротманн и Антон понимал, что всё остается по-прежнему, он старался как можно дольше задержать штурмбаннфюрера. Прежде всего, он снова и снова пытался прощупать его дальнейшие намерения в отношении себя. Ну и конечно, ему хотелось элементарного общения. Он уже давно чувствовал, что эсэсовец со шрамом над правым глазом не фанатичный нацист. Он всё понимает, и с ним можно достаточно спокойно говорить на самые запретные темы. С Юлингом было сложнее. Антон еще не разобрался в этом юнце и опасался его гораздо больше. Когда же они приходили вдвоем с Юлингом да еще приносили при этом бутылку изумительного коньяка (где только доставали), это всегда означало, что можно устраиваться поудобнее для интересной беседы. Беседа между ними просто не могла быть неинтересной. В основном, правда, говорил один Антон, а немцы только спрашивали и вставляли реплики. Наверное, жизнь в атмосфере слежки и доносительства навсегда приучила их к сдержанности. Тема каждого нового разговора всегда была не предсказуемой заранее. Те дни, когда Антон выложил основные факты последнего периода войны, уже прошли, и их беседы теперь больше сводились к обсуждениям и размышлениям. Однажды Антон заговорил о роли личности. – Роль личности в историй может иногда резко меняться, – начал он, – личность та же, а роль ее совершенно иная. Возьмем вашего фюрера. В 1941 году Сталин и большинство в СССР мечтали о его внезапной смерти. Как у нас говорят, они хотели бы видеть его в гробу в белых тапочках. Однако в сорок четвертом году всё резко изменилось. Мне кажется, что после высадки союзников в Нормандии Сталин молил бога о том, чтобы Гитлеру хватило здоровья дожить до полного разгрома. Я, конечно, утрирую, но думаю, что он бы Гитлеру и лучших своих докторов не пожалел, и в Крыму бы подлечил, только бы тот не умер раньше времени. Ведь только он, ваш фюрер, был на этом свете гарантом продолжения войны Германии против нас и Запада. А в сорок четвертом нам нужна была только война до полной победы. Посудите сами. Удайся этот заговор 20 июля, и на следующий же день если не Роммель, который в тот момент был ранен, то десяток других ваших генералов кинулись бы заключать перемирие с англо-американцами. Они пообещали бы, естественно, вернуть всё начиная с Польши и Норвегии и кончая Итальянской Социалистической Республикой вместе с Муссолини. Запад, конечно, тут же пошел бы на договор. Гитлер мертв, правительство в рейхе сменилось, вот-вот и нацистский режим полностью падет. У Запада в моральном плане развязаны руки. Но заговорщики хотели не только мира на одном из двух фронтов. Они хотели объединения с Западом для дальнейшей совместной борьбы против большевиков. И это вполне могло быть крахом, если не для Сталина, то для его видов на послевоенную Восточную Европу. Каково быть в двух шагах от победы и лишиться ее только потому, что мертв главный враг? Даже если бы военного объединения против России сразу и не произошло, – всё же народам и армиям бывших союзников для такой переориентации потребовалось бы время, – то нам, я имею в виду советские войска, всё равно пришлось бы остановиться. |
