|
Люди понимают ее сущность, но в них заложен такой страх перед нею, что он подавляет любую здравую мысль. Именно он и заставляет их выдумывать жизнь после смерти, всякую там реинкарнацию и прочие вещи, чтобы уж если не умереть нельзя, то хоть успокоить себя этими вымыслами. Антон немного помолчал. – Есть, конечно, и другие причины, продлевающие в нас желание жить. Одна из них – любопытство. Хочется узнать, что будет дальше и чем всё это кончится. Другая – желание вырастить детей и помочь им устроить свою жизнь. Ведь все эти рассуждения мы не относим на их счет. Они должны, просто обязаны жить, и всё тут. Никакая философия не может оправдать их смерть. Есть, в конце концов, жажда мести, жажда творчества – смерти не боюсь, но должен закончить кое-какие дела на этой земле. И так далее. Антон наконец окончательно понял, что его собеседник не склонен вступать с ним в дискуссию – его явно занимали какие-то свои мысли. Тогда он замолчал и стал смотреть в окно. Благо разговор в купе поезда, в отличие от комнатного, можно спокойно прерывать созерцанием проносящихся за окном пейзажей и при этом не ощущать какой-либо неловкости. Молчание в идущем поезде не может быть натянутым. Оно естественно, и сменяющийся вид за окном здесь вполне заменяет негромкую музыку, располагая к размышлениям. – Скоро Лейпциг, – сказал через несколько минут Ротманн, – там у нас пересадка на другой поезд. – Мы едем дальше? – Да, в Дрезден. – В Дрезден? А зачем? – Вы что, там уже были? – Вы знаете, Ротманн, что я не был нигде, кроме Фленсбурга Антон слегка обиделся – его везут как какой-то багаж. А он уж было по простоте душевной посчитал себя почти товарищем этого человека. Ведь их уже много дней объединяла тайна, известная теперь только им двоим. Ему, конечно, всё равно, будет ли Лейпциг конечной точкой путешествия, или оно продлится до Дрездена. Хотя с Дрезденом у него связаны какие-то смутные предчувствия. Что-то такое в памяти, что заставило Антона забеспокоиться. Чем-то этот город выделялся среди других, и это что-то таило в себе опасность. Эти размышления прокрутились в его голове в течение двух-трех секунд, и уже на четвертой секунде он понял, чем Дрезден отличается от Лейпцига. «Тот, у кого уже не осталось слез, заплачет снова, узнав о Дрездене», – вспомнил он слова одного из очевидцев чудовищной бомбардировки, которой подвергнут этот город союзники. Они просто уничтожат его в течение нескольких часов. – Что вас так расстроило? – спросил Ротманн. – Это один из самых тихих городов в Германии. Во всяком случае, пока в него не вошли русские, Ротманн снова принялся просматривать газету. «Дрезден, – думал Антон, – ведь они скоро сровняют его с землей. Вот только когда это произойдет?» Он даже вспомнил, что бомбардировка начнется в десять часов вечера и что если бы не война, то в городе в эти дни должен был проходить традиционный карнавал. Постепенно в его памяти всплывали кое-какие обрывочные данные из той полемики, что он читал в Интернете по поводу этой «акции возмездия», «Акт вандализма», официально 35 тысяч убитых, неофициально в несколько раз больше… Антону вдруг стало жутковато. – Скажите, Ротманн, – спросил он неожиданно для самого себя, – что вы сегодня говорили про Масленицу? Штурмбаннфюрер оторвался от газеты и удивленно посмотрел на Антона. |
