|
Антона, облокотившегося напротив на откидной столик, наоборот, живо интересовало всё происходящее снаружи. Месяцы одиночества взаперти, когда он часами простаивал у окна, вглядываясь сквозь узкую щель между шторой и рамой в участок видневшейся улицы, крыши и клочок серой поверхности зимнего моря над ними, сменились роскошным зрелищем. За окном проносились кадры увлекательного фильма, который можно было смотреть бесконечно. Деревья, дома, мосты, дороги, часто заполненные беженцами, фермы, сгоревшие станционные постройки, поваленные столбы с проводами. И снова деревья и поля, еще кое-где покрытые снегом. Его жизнь круто переменилась. Он впервые за столько времени почувствовал себя свободным, хотя и не знал толком, куда и зачем едет. – Вы верите в бога? – вдруг, отбросив газету, спросил его Ротманн. – Нет, – с трудом собравшись с мыслями, ответил Антон, – а почему вы спрашиваете? – Ну… надо же о чем-то говорить. Впрочем, я забыл, что вы из страны безбожников. – Ну, в вашей организации, насколько я знаю, тоже не очень-то поощряется религиозность. А уж ваш Эйке, если я не ошибаюсь, и вовсе был воинствующим атеистом, – Антон был не прочь пофилософствовать и даже поспорить с сидящим напротив эсэсовцем. – Вы не ошибаетесь. – Ротманн впервые надолго уставился в окно, о чем-то задумавшись. – Между прочим, в конце этого века в России вера в бога снова войдет в моду. Если можно так сказать. Слово «Бог» опять начнут печатать с большой буквы. Вам, немцам, это трудно понять, ведь у вас все существительные пишутся с заглавной. – И с чем же это связано? Зачем вашим большевикам вдруг понадобился бог? – Роттман откинулся на спинку сиденья и достал сигарету. – Большевикам он не понадобился. Просто они в конце концов лишились власти, и наш социализм рассосался сам собой. И что интересно, без всяких на этот раз кровопролитий. – «Ну, или почти без всяких», – подумал он про себя, вспомнив про Чечню, – Советский Союз распался на пятнадцать отдельных государств, но вам это, наверное, неинтересно. Они помолчали, после чего Антон решил продолжить. – Однажды я листал в книжном магазине Библию с рисунками Гюстава Доре и наткнулся на то место, где описывался всемирный потоп. Там было несколько гравюр, очень похожих одна на другую, и всё же одна из них мне хорошо запомнилась. На ней изображалась скала, окруженная бушующим морем. Возможно, это была последняя часть суши, не затопленная водой. Со всех сторон на эту скалу карабкались люди. Она вся кишела обнаженными телами. Насколько я помню, это были одни женщины. Обнаженные женщины, пытающиеся спасти своих детей. Они тянули их за руки из волн, цепляясь второй рукой за камни, или выталкивали наверх, пытаясь приподнять над водой. И сами в это время тонули. Тогда я, помню удивился – как могли церковники пропустить в печать такие иллюстрации? И во времена Доре, и в наше время? Ведь это явное обличение бога в жестокости. Он нашел на всей Земле только одного праведника и решил спасти лишь его и с его семейством. А как же эти младенцы? В чем их вина? А спасающие своих детей женщины? Даже если они были грешницами все до одной, то своими последними минутами жизни должны были заслужить прощение… – Я знаком с гравюрами Доре. И к чему же вы пришли? – Ни к чему. Я не нашел никаких оправданий. |
