|
Да их не было и раньше. Послевоенные голод и нищета их детства, чувство униженности их родины, привитое учителями в школьные годы, мало способствовали смирению юных душ и воспитанию в них всепрощающей веры. Они просто были горды за свой народ, подаривший миру великую культуру. Они верили в великое предназначение национал-социализма, который прольет свет этой культуры на другие, достойные этого света народы и, сметя всех врагов, вернет их родине былое величие. И черные контуры двух каменных шатров западного портала как бы утверждали эту веру. Потом они уехали в дивизию. Зигфрид был откомандирован в Берлин, а Отто, приняв временно его роту, оставался в тренировочном лагере под Мюнхеном. На Рождество они опять ненадолго собрались у окна с видом на собор, и эти их последние дни, проведенные вместе, Отто часто вспоминал впоследствии, стоя с сигаретой в руке у другого окна, – ночного окна во Фленсбурге. Теперь он был один. За дребезжащими стеклами вспыхивали зарницы пожаров и залпы зенитных батарей. Ни матери, ни его молодой жены, ожидавшей летом этого года ребенка, ни брата уже не было в живых. Он даже не знал теперь, существовал ли сам собор, – величественный символ их прежней веры и короткого счастья перед началом настоящей большой войны, которую они сами желали и которая теперь пожирала их одного за другим. «Однако что же делать с этим русским? – подумал Ротманн. – Конечно, самое правильное было бы сообщить о нем начальству, и пусть увозят хоть в Берлин со всем его барахлом, хоть к черту на рога». Но что-то удерживало его от такого шага. Заявление Дворжака (так, кажется, он себя называет) о предстоящей смерти фельдмаршала Роммеля, конечно, само по себе необычно. Однако Ротманн был почти уверен, что завтра, когда ничего не произойдет, начнутся отговорки и оправдания. Но на сумасшедшего этот парень не похож. За войну Ротманн повидал немало людей с помутненным рассудком. Одни не выдерживали многочасовых бомбежек и обстрелов, другие – потери близких и вида их изуродованных тел. Некоторые сходили с ума тихо, спиваясь в одиночестве, раздваиваясь как личность. Этих выдавал бегающий взгляд и страх, навсегда поселившийся в глубине зрачков. Нет, этот не псих. Полноватая и несколько рыхлая фигура, домашнее необветренное и незагорелое лицо, явно не богатырское здоровье – всё это позволяло допустить, что он не только не диверсант-парашютист или сбитый вражеский летчик, но даже не военный. И, уж конечно, не из беглых узников, которых и за месяц не откормишь и не отмоешь до такого изнеженного вида. Кстати, о Роммеле. К вечеру Юлинг рассказал Ротманну всё, что удалось узнать о фельдмаршале. В данный момент, точнее, с утра сегодняшнего… нет, уже вчерашнего дня – Ротманн сигаретой осветил циферблат наручных часов, – он находился в своем имении в Херрлингене под Ульмом. Тамошнее гестапо по просьбе одного из берлинских друзей Вилли убедилось в этом, отправив к его дому своего агента. Агент переговорил с кем-то из домочадцев или прислуги и доложил, что фельдмаршал полностью оправился. Это же утверждает и личный врач Роммеля, которого разыскал и под видом сотрудника ветеранской организации опросил всё тот же агент. Вдобавок не было выявлено никаких сторонних слухов, опровергающих этот вывод. С Роммелем Отто Ротманн однажды встречался лично. Во Франции в начале лета сорокового их дивизия наступала в тесном взаимодействии с танковой дивизией генерал-лейтенанта Эрвина Роммеля. |
