|
Жаркий июльский день. Рейнеке, тот самый варшавский драчун, но уже со звездами обершарфюрера и Железным крестом 1-го класса, миролюбиво поглядывает на французов и разглагольствует о будущем. Оставшись совершенно одни, англичане, по его мнению, должны запросить мира в ближайшие дни, и с войной будет покончено. Один из присутствующих соглашается с ним. Он рассказывает, что на днях получил из Рура от отца письмо, в котором тот пишет о резком сокращении военных заказов на их заводе. По всем приметам наступает долгий мир. Кто-то спрашивает: – Ну а дальше что? Опять в сторожа? – Ну уж нет, – отвечает Рейнеке, – чем мы хуже других? Да и вряд ли наш Теодор, положивший столько сил на оснащение дивизии, которую он создавал несколько лет, согласится вернуть ее на вышки лагерей, тем более что ими он уже и не заведует. Теперь Эйке – боевой генерал, а мы его солдаты. – А что, Пауль, если тебя кто-нибудь снова назовет надсмотрщиком, что ты сделаешь? – Для этого у него на шее должно быть не меньше трех Рыцарских крестов, а потом я всё-таки дам ему в морду, – под дружный хохот отвечает Рейнеке своим хрипловатым голосом. Позже Ротманн вспоминал, что никто из них тогда и не думал о России. Считалось, что фюрер договорился с русскими надолго и они хоть и не друзья, но и не враги. В августе 1940 года Гиммлер окончательно ввел все полки, отдельные батальоны и службы дивизии «Мертвая голова» в состав войск СС, так что вопрос о возвращении к прежним обязанностям отпал навсегда. Почти год они оставались в оккупированной Франции, меняя места дислокации. Аваллон, Биарриц, Бордо… И вдруг в начале июня сорок первого – Мариенвердер, Восточная Пруссия. К этому времени они были оснащены как настоящая пехотная моторизованная дивизия со своей дальнобойной зенитной артиллерией, сотнями пулеметов и даже двумя десятками легких танков для ведения разведки. Отто Ротманн был тогда командиром мотопехотной роты, а Зигфрид – роты легких танков. В этом качестве они и вломились со своей дивизией в составе северной группы армий в пределы громадной сталинской империи. Восточная кампания с первых дней отличалась от западной. Это была война не с целью принудить противника к заключению мира, пусть и на очень тяжелых условиях, а с целью полной ликвидации его государственности. Ротманн с удивлением наблюдал бесчисленные колонны пленных русских и всех тех, кто жил вместе с ними в этой стране, покорно шедших вдоль обочин пыльных дорог. Их было так много, что казалось невероятным, как противник еще сопротивляется и война еще не окончена. Они брели многотысячными толпами, здоровые и как будто равнодушные ко всему происходящему. Раненых почти не было. Без ремней, в своих нелепых широких гимнастерках, это были уже не солдаты. В их лицах не было ни ненависти, ни воли к сопротивлению. И самое удивительное, что по полям и дорогам, оврагам и перелескам стояло и лежало громадное количество их разбитой техники. Тысячи танков и самолетов, машин и орудий. Многое было искорежено, но многое выглядело совершенно целым. Значит, им было чем воевать. Шли месяцы. Пыль и жара сменялись постепенно непролазной грязью и холодным ветром, а потом стужей и снегом. Вот-вот где-то на юго-востоке должна была пасть вражеская столица. Но этого всё не происходило. Потом разговоры о скором взятии Москвы и вовсе прекратились. Вся центральная группа армий была отброшена невесть откуда взявшимися силами противника и перешла к обороне. |
