|
Правда, его интерес к истории, в основном к военной, возникший еще в раннем детстве, не ослабевал никогда. Взяв в руки Гая Светония или, скажем, томик Милия Езерского, он тут же мысленно погружался в те времена, когда по простым или мощенным камнем дорогам шли римские легионы. Он явственно видел колышущиеся впереди аквиллы и весциллумы с ритмично раскачивающимися конскими хвостами. Их несли покрытые шкурами знаменосцы, лица которых едва выглядывали из разинутых львиных пастей. Следом тяжело ступали закованные в кожу и латы центурионы, груженные всяким скарбом солдаты, скрипели влекомые лошадьми и рабами баллисты и катапульты. В этом людском потоке среди пыльных красных плащей и иссеченных в боях с варварами щитов он различал бронзовые лица легионеров, щеки которых прикрывали широкие железные пластины шлемов. Он отличал принципов от триариев, гастатов от велитов. В другие минуты перед его мысленным взором сенаторы в тяжелых белых с пурпуром тогах, стуча сандалиями по мрамору курий Юлия или Корнелия, решали вопросы войны и мира где-то на далеких берегах Дуная или Рейна, в стране пирамид или на поросших вереском холмах древней Шотландии. Он слышал скрипучий голос дряхлого Каттона Утического, в тысячный уже раз требующего в конце своей очередной речи разрушения Карфагена. Раскрывая Тарле или Манфреда, Стендаля или Делдерфилда, Антон видел летящую в стремительной атаке конницу Мюрата, ощетинившиеся штыками русские полки или отступающее под градом английских пуль последнее каре императорской гвардии на плато Бель Альянс. Понятно, что и мировые войны первой половины двадцатого века с их размахом и океанами пролитой крови тоже никак не могли пройти мимо его внимания. Но, несмотря на всё это, он ни за какие коврижки не согласился бы всерьез и наяву встретиться взглядом со старческими водянистыми глазами Корнелия Суллы или беспощадным взором Оливера Кромвеля. И уж тем более увидеть блеск круглых стекол на добродушной физиономии Генриха Гиммлера или, скажем, Лаврентия Павловича. Историей, как и звездами, лучше любоваться с безопасного, а значит, очень большого расстояния. В последнее время Антона особенно занимал Третий рейх и всё, что с ним было связано. В основном он черпал информацию в Интернете, в чем безусловно помогало знание немецкого языка. У него было довольно много книг, но все их он уже прочитал, а каждую стоящую новую удавалось приобретать не чаще чем раз в месяц, а то и в два. Антон уже давно заметил, что историю мира пишут англичане. Не французы, не немцы, не русские, не китайцы. Именно англичане. Какую книгу ни возьми – англичанин или американец, что почти то же самое. Будь то эпоха Наполеона или Первая мировая война. О советской же историографии он где-то прочел такую фразу: «Есть ложь, есть наглая ложь и есть советская историография» – и был согласен с ней на двести процентов. Однако, отдавая должное соотечественникам, которые просто не могли писать правду, он постепенно убеждался, что и западные историки частенько грешили против нее. Они также были мастерами замалчивания одних фактов и выпячивания других, в результате чего правда растворялась в тумане ложных впечатлений. Оставались, конечно, незыблемые даты, имена и географические названия, но история ведь не справочная книга. И хоть врали они на порядок меньше и не обращались с цифрами столь изуверски, как наши, но всё же им не грозили расстрел или ГУЛАГ. Скоро в нем вызрело твердое убеждение, что ни одно событие в человеческой истории не породило столько лжи и словоблудия, как Вторая мировая война. |
