|
И вряд ли уже кто-нибудь вычистит эти авгиевы конюшни от вымысла маршалов- мемуаристов, советских академиков и патриотов, радеющих за народную честь. Наконец, ближе к вечеру охранник молча вывел Антона из камеры и доставил в кабинет Ротманна. Штурмбаннфюрер велел задержанному сесть за свободный стол, где уже лежало несколько листов бумаги и ручка с вечным пером. – Напишите-ка еще раз все о себе, и поподробнее, – предложил он, – время у нас еще есть. «Видно, ничего пока не произошло», – с тревогой подумал Антон и взял ручку. Сначала он повторил то, что уже писал в первый раз. Затем, дав некоторые сведения о своем родном городе, он стал максимально подробно излагать собственные мысли и ощущения с первой минуты своего появления у парковой ограды. Никакой информации о грядущих событиях войны и послевоенной жизни он пока решил не давать. «Это им еще нужно хорошенько попросить», – зло подумал он. Напоследок Антон путано изложил свою теорию произошедшего. Он предположил, что стал жертвой научного эксперимента, причем неудачного эксперимента, проведенного кем-то и когда-то в далеком будущем. В будущем даже относительно его времени, поскольку подобное и в нем было еще совершенно невозможно. Конечно, всё это походило на бред сивой кобылы, но ничего другого не оставалось. Если без конца говорить «не знаю», можно нарваться на неприятности. В общем, рассказ получился довольно путаным, да и необходимость писать на чужом языке не способствовала успеху в эпистолярном жанре. Когда Антон уже заканчивал, в комнату вошел какой-то парень лет двадцати пяти-двадцати семи. Одет он был в старую шинель без знаков отличия, но с желтой повязкой на левом рукаве. На повязке черными буквами было написано «Im Dienst der Deutschen Wehrmacht». Антону даже не надо было читать эту надпись – он сразу понял, что это такое. Такие повязки со словами «На службе германских вооруженных сил» носили гражданские лица, привлеченные армией в качестве помощников, а также военнопленные, изъявившие желание помогать немцам. «Наверное, хиви», – подумал Антон, вспомнив о многочисленной категории добровольных помощников из числа советских пленных, сменивших ценой предательства лагерные бараки на вполне сносное житье. По данным послевоенных немецких историков, в вермахте их насчитывалось до 600 тысяч человек. Большинство из них входили в штат дивизий сухопутных войск и несли службу в тыловых подразделениях. Ротманн предложил Антону поговорить с этим человеком. – О чем? – О чем угодно, только по-русски. «Ах вот в чем дело, – понял Антон. – Хотят проверить мое знание языка». – Кто вы и зачем сюда пришли? – вдруг неожиданно для самого себя спросил он по-русски оторопевшего парня с повязкой. – Я… Александр Николаевич Маслов. Мне велели явиться в гестапо, я и пришел. – Давно в Германии? – продолжил Антон деловито допрашивать «добровольца», как он сразу окрестил его про себя. – С прошлого года. Попал в плен и… – Ну понятно. Чем занимаешься? – Служу переводчиком на зенитной батарее во время налетов. Работаю с нашими на расчистке завалов, ну и что прикажут… – Перемещаешься по городу свободно? – В основном да. – Что значит «в основном»? – Есть места, куда нам заходить не разрешено. |
