— Петр, пожалуйста, прошу тебя!

— И я всегда был с ними в хороших отношениях. — Петр слегка потрепал Сашу по плечу тыльной стороной руки и бросил короткий косой взгляд в сторону очага, напоминая тем самым, что Ууламетс может услышать их. — Итак, он заполучил нас. Ничего не остается. Теперь ты должен думать своей головой и доверять мне, когда я буду пользоваться своей, слышишь меня?

Саша кивнул. Он посмотрел в сторону очага, где Ууламетс выкладывал из котла овсяную кашу, разговаривая о чем-то с Ивешкой, которая стояла уставясь в пол и сложив руки, почти не реагируя на слова отца.

Ивешка явно была не в своей тарелке. Казалось, что ничего не произошло, ни с домом, ни с дочерью Ууламетса. Ничего, из всего того, что планировал старик, казалось, не изменило хода его намерений.

А Ууламетс хотел оставить их у себя, он очень хотел оставить даже и Петра для того самого дела, несмотря на то, что и сделал Петру предложение покинуть дом. Сашу не оставляло глубокое беспокойное ощущение, что Ууламетс тайно затянул этот узелок еще до того, как предложил Петру уйти. Он прекрасно знал, что Петр откажется, и при этом не последнюю роль играло и желание Ууламетса. Без всякого сомнения, какие-то желания пропадали и, возможно, самые сильные: пять колдунов, как заметил Петр, передвигали в пространстве между собой события то вперед, то назад. При этом нельзя было не учитывать хитрость и коварство самого Гвиура, как и его желания.

— Заговор? — неожиданно заметил Ууламетс, бросив взгляд в их сторону и нарушая таким образом их уединение.

— Нет, господин, — сказал Саша, и подошел к столу, чтобы наполнить свой котелок и котелок Петра, но Ивешка сделала это сама, и ему ничего не оставалось делать, как стоять и ждать, держа наготове протянутую руку. Пока она управлялась с котелками, он смотрел на нее как на самую что ни на есть живую девушку, с чудесными длинными волосами, которые она еще утром просто откинула назад и закрепила лентой, со следами сажи от горшков на руках; в глазах у нее стояли слезы, которые она даже не пыталась смахнуть. Он чувствовал жалость к ней, и ему очень хотелось сделать хоть что-нибудь.

— После завтрака, — сказал Ууламетс, — нужно отнести вещи в лодку. Мы еще не закончили.

—… Закончили? — словно эхо повторил Саша, не потому что не знал значения этого слова, а именно потому, что знал слишком хорошо. И был испуган.

— Черневог, — коротко добавил Ууламетс.

— И вы знаете где он? — спросил Саша.

— Я всегда знал, где он, — ответил старик.

16

В подобных случаях рука никогда не болела, пока сам он за нее не волновался. Но сейчас оно так и было. Петр тайком и не без раздражения изредка поглядывал на нее во время передвижений между лодкой и домом. Он был напуган тем, что совершенно не понимал причину этих неожиданных перемен, при которых рука почернела и начала гноиться, и не имел никакого представления, что за яд мог быть в зубах у водяного. Это мерзкое созданье могло оцарапать его еще и раньше, во время схватки у холма, или эти царапины могли быть от корней или костей, и тогда ни у кого не возникло бы подобного беспокойства. Но Саша настоял, чтобы на рану был положен компресс из смеси с невыносимым запахом, куда входила ромашка, горькая полынь и, конечно, водка, которая еще и обжигала. Но больше, Саша сам признавался в этом, он ничего не мог сделать, и Петр был вынужден с печалью признать, что Ууламетс вполне мог в любой момент дать волю своим злонамеренным желаниям, чтобы проучить их.

Он вспомнил, как Саша говорил о треснувшей чашке, когда обмазывал этим зловонным варевом его руку, и подумал, что ведь на ее месте могло быть и его собственное сердце…

Отвратительная мысль.