— Твое собственное отношение ко всему позволяет ему делать такое исключение, — сказал Ууламетс, нагибаясь за посохом. — Подумай об этом.

С этими словами старик пристукнул посохом по земле и отправился за своей драгоценной книгой.

— Я убью его, — пробормотал Петр.

— Ты ничему не учишься, — сказал Ууламетс, искоса глядя на него. — Иди туда, куда хочешь. Отправляйся в Киев. Только попытайся вначале миновать это созданье.

Малыш терся около его ноги, отбежал в сторону кувшина, ухватил его, и, переваливаясь, возвратился вместе с ним назад.

Петр прикрыл глаза и оперся лбом на руки, не обращая внимания на боль в локте.

— Моя дочь, — продолжал бормотать старик за их спиной, — как раз и является подобным его созданьем. А ты — ее. И это тоже хорошенько запомни.

Петр ничего не сказал на это слегка тревожное утверждение. Он только злобно взглянул на старика, который сидел сзади них со своей книгой.

— Он предупреждает тебя об осторожности, — сказал Саша.

— Он всегда находит самый отвратительный способ, чтобы сказать это. — Он взял кувшин у Малыша, который с нетерпеньем ожидал этого, откупорил и влил приличную порцию в его уже заранее открытый рот: Малыш заслужил это.

Подумав над этим, Петр добавил ему еще немного.

Кувшин, почти наполовину пустой, казалось, не стал от этого легче. Он не стал, как начал неожиданно припоминать Петр, значительно легче и в течение дня.

Петр завернулся в одеяло и уснул, справедливо полагая, как не раз сам любил говорить, что может быть лучше этого в подобных обстоятельствах? Видимо, наконец-то Саша добрался до этого очень маленького желания, очень осторожного маленького желания, которое должно было пойти лишь на пользу Петру и ради которого Петр готов был приставать и придираться к нему, если бы на него не свалилось столько бед, большинство из которых Саша считал своими ошибками.

Саша включил и кувшин в очередную дюжину своих желаний, некоторые из которых были еще не вполне ясными для него, а те, которые он так еще и не включил до сих пор в общую сумму по тем же самым причинам, что и Ууламетс, он продолжал обдумывать про себя, совершая в голове долгий процесс вычислений, словно мудрый паук, который, начиная ткать паутину, старается придать ей с самого начала столь регулярный узор, который он, при первой же открывшейся ему опасности мог бы произвольно изменить. Он не имел возможности записывать свои стежки, но он старался «завязывать» в своей памяти отдельные «узелки» этого причудливого рисунка, которые желал надолго запомнить…

И в то время, пока Ивешка бродила около него, выказывая ему свое раздражение и недовольство, как будто его попытки понять происходящее так или иначе вселяли в нее ужас, ее присутствие затеняло и его собственные мысли.

Тут он припомнил, что она умерла почти в его возрасте.

Он отметил этот факт в своей памяти, в той ее части которая была отведена для всего, связанного с Ивешкой.

Фактически она оставалась молодой все эти годы, потому что, как казалось ему, она могла лишь узнать очень многое о разных сторонах окружающего мира, так и не сумев познать на деле ни одной из этих сторон, временами поступая так, как и следовало поступать шестнадцати летней девочке, по его мнению, особенно в отношении Петра…

«Нет» — чувствовал он ее протест, доносившийся к нему через пространство над костром.

Возможно, продолжал рассуждать он, что и в отношении собственного отца она тоже поступала таким образом, и отложил в памяти очередной «узелок».