— Вернешься назад в эту пещеру? — спросил он.

— Просто… уйду. Уйду туда, где люди не будут заставлять меня быть чем-то, подобным их желаниям! Петр, останови их… пожалуйста, останови их.

Он почувствовал эту муку, как удар, нацеленный прямо в него, и задумался над этим. Он припомнил глиняную чашку и ощутил даже смятение в своем сердце, которое начало биться, словно хотело вырваться сквозь ребра, но не подал вида, и, глядя ей прямо в глаза, сказал как можно спокойней:

— Что же это происходит, Вешка? Ты не хочешь, на самом деле, никуда уходить, ты определенно не хочешь причинять мне никакого вреда…

— Ты не знаешь меня! Замолчи! Замолчи!

— Я ведь не какой-то неудачник, ты знаешь это. И я непременно выставлю себя против Кави Черневога.

— Пожалуйста!

Странное чувство охватило его, будто он, как и прежде, коротал время за разговором с дамой на глазах у ее собственного родителя, зная при этом, что жизнь ее была поставлена на карту. Но он призвал на помощь весь свой такт и свое обаяние, чтобы улыбаться ей, в тот момент когда он изо всех сил желал, чтобы Кави Черневог испытал в полной мере все то зло, которое он причинил ей.

— Здесь нет ничего, что могло бы быть выше твоего понимания. Ты должна только поверить в это, не так ли? Саша говорит, что именно так это и происходит. Этот парень мог обмануть тебя лишь один раз, а теперь ты знаешь все гораздо лучше, ведь ты уже не такая молодая, как была тогда, ты больше не глупенькая девочка, и если ты не хочешь, чтобы люди навязывали тебе свою волю, Вешка, то, ради Бога, не надо говорить о том, что для этого ты должна бежать туда, где он может вновь прибрать тебя к рукам, когда ты окажешься одна.

— Отпусти меня!

— Но ведь ты не глупенькая, девочка, не делай этого. Ивешка!

Его не покидало сильное леденящее душу ощущение, что было что-то еще, наблюдавшее за ним, пока он так резко разговаривал с ней: она вздрогнула и протянула иллюзорные очертания рук, все движение напоминало скорее неожиданный порыв дыма, который слегка коснулся его глаз.

— Петр, ведь я очень опасна, я не раздумываю, когда я начинаю увядать… Я не думаю ни о чем…

— Твой отец надеется, что сможет вернуть тебя назад.

— Он не сможет!

— Так, значит, у нас нет выбора? В зависимости от того, вернет ли тебя твой папа назад, или он не сможет сделать этого, в первом случае мы уходим отсюда, а в другом — мы все погибаем, потому что когда ты начнешь увядать, ты права, ты действительно не сможешь оставить нас одних, ни здесь, в лесу, ни там, дома. Сдается мне, что ты поступила бы гораздо лучше, если бы перестала спорить с нами, на самом деле, черт возьми, кажется лучше, если бы ты не убегала никуда…

— Я убью тебя! — завопила она. — Я не хочу этого, но я убью…

— Разумеется, убьешь, если будешь продолжать в том же духе. Ведь ты колдунья, и у тебя есть сила либо сделать это, либо не сделать, верно? И, конечно, больше, чем у меня.

Она закрыла глаза, сжала свои руки и кивнула, оставляя чуть прикрытыми губы, и в тот же момент все куски воздушной мозаики, составлявшие ее облик, вернулись назад, словно тонкие шелковые нити, искусно сотканные пауком, и заполнили все ее черты.

Боже мой, сколь опасно, и сколь отпугивающе выглядело это, так, что Саша, например, обязательно бы испугался, не столько за себя, сколько за что-нибудь еще.

Но, полубезумец по природе, в чем мог поклясться хозяин любого постоялого двора в Воджводе, Петр, выгнув бровь, улыбался, глядя на нее, чему он научился в незапамятные времена и частенько использовал как наикратчайший путь к женскому сердцу, сколь бы крепко и надежно оно не охранялось.