Но теперь призраки оставили его в покое, что могло произойти благодаря дневному свету: он очень надеялся, что это именно так, и продолжил свой путь вдоль ручья с возрастающей уверенностью, что она должна была следовать в том же направлении.

Он не потерял рассудок, и отчетливо сознавал, что оказался в беде, без вещей, которые так опрометчиво оставил, и все и меньше был уверен в том, что знает дорогу назад, туда, где оставались Саша и старик, но имел полную уверенность в том, что Ивешка направилась прямо к Черневогу.

Одна.

После чего…

После чего, учитывая наличие Черневога, удерживающего ее залог, учитывая и то, что они сами заблудились в этом проклятом лесу, нельзя было уже и помышлять о спасении любого из них, коль скоро дело дошло до открытого столкновения колдовских сил в форме, которую больше всего предпочитает их враг, которому, может быть, помог даже сам Петр, да еще при содействии водяного и Бог знает кого еще.

Дела начали оборачиваться все хуже и хуже для Ууламетса и с каждым промахом Петр все больше и больше чувствовал неудобство в его обществе, хотя и надеялся, что старик, по крайней мере, имел некоторый запас сил, хотя бы для того, чтобы защитить самого себя и Сашу, если считать что Саша находился всегда рядом с ним и во всем помогал ему. В то время такой обычный человек, как он сам…

Петр начал бы чего доброго очень жалеть себя, если бы продолжал и дальше думать подобным образом, очень жалеть себя и чувствовать зло и обиду по отношению к Илье Ууламетсу. Но в его симпатиях и антипатиях было слишком много своенравия и глупости, чтобы он мог тратить время на досаду и раздражение. Приняв угрюмый и мрачный вид, он убеждал сам себя, что, возможно, это будет очень импонировать колдунам, и ему вообще следует отказаться от чувства юмора, но самому это очень не нравилось, несмотря на то, что он всегда чувствовал комок в горле, когда думал про мальчика, и когда часто представлял себе, что лучше всего, если бы он расстался со всем этим раз и навсегда.

Он подумал о том, чтобы вернуться, сразу же, как только потерпел неудачу в попытках вернуть Ивешку назад. Но потом вспомнил об отношениях со стариком и решил, что тот еще никому не принес добра, и если старик и будет искать следы Ивешки, то он, Петр Кочевиков, в этом случае имеет свое собственное предчувствие, где именно она может быть, и он, к тому же, мог, вполне возможно, полагаться на более спокойный и менее подверженный влиянию рассудок на вражеской территории.

Итак, он обладал своим собственным волшебством, которое представляло нечто, возможно еще незнакомое Черневогу, и нечто такое, чего, он сомневался, может избежать даже сама Ивешка, если только он сможет сохранить свой разум в этом месте: он должен либо сохранить его, либо потерять…

… потерять то, в чем до самого последнего момента ошибался, подменяя это золотом и сказочными местами: одной частью этого был тот самый мальчик, оставшийся там, а другой — давным-давно умершая дочь Ууламетса. Он мог их потерять, подумал он, но он не мог оставить их Черневогу.

Во всяком случае, до тех пор, пока он мог что-то делать. Несмотря на плохую подготовку к такому походу, у него был меч, Бог свидетель, что не было никакого недостатка в питьевой воде, и, к тому же, он научился, как устроить себе теплый ночлег в лесу и отыскать там же хоть какую-то пищу, чтобы быть в состоянии продолжать свой путь.

Черневог должен был обеспокоить колдунов. Может быть, водяной сообщил ему, что их слабое место и заключалось именно в присутствии среди них самого обычного человека. А поскольку оба, и Саша и Ууламетс, клялись, что он вообще не податлив к колдовству, то, согласно сашиным соображениям, удар должен быть нанесен прямо туда, где было самое слабое место…

А именно, Петр Ильич Кочевиков.