Петр с тревогой повернул голову, когда увидел искаженное страхом и ужасом лицо Ивешки: ее глаза округлились, а рот был непроизвольно открыт. В этот момент он почувствовал, что ветер за его спиной стих, будто встретил на своем пути какую-то преграду.

Он быстро повернулся, чтобы оказаться лицом к лицу с чудовищной мордой водяного, голова которого раскачивалась над перилами крыльца словно голова змеи, скользкая и блестящая, отсвечивающая чернотой на дожде.

— Так-так, — сказал Гвиур, — идешь туда, идешь сюда. Хозяину явно наплевать на тебя. Да, видно, так оно и есть, на самом деле. Он говорил, что ты должен появиться здесь.

Петр попытался было захлопнуть дверь, но порывами ветра ее отбросило назад, а водяной тут же ринулся к нему как змея, блокируя дверь и хватая своими небольшими, но цепкими лапами его ногу.

— Остановись! — закричала Ивешка. — Кави! Кави, не надо, прекрати это! Останови его, он хочет его убить…

Петр выхватил меч и нанес несколько ударов по голове водяного, в то время как змея тянула его за порог. Он ощутил боль в руке, и она тут же онемела. Все завертелось перед его глазами, смешавшись в сплошном водовороте: и небо, и земля, когда упругие черные кольца обхватили его. Меч выпал из его руки, а все тело, от руки к ребрам, пронзила страшная боль, особенно в тех местах, где Гвиур сжимал его своими кольцами.

— Наконец-то, ты достался мне, — сказал водяной, продолжая обвиваться вокруг Петра.

Затем он неожиданно отскочил от своей жертвы и зашипел:

— Соль! Соль! Какое вероломство!

Сквозь серую стену леса они уже различали высокую ограду огромного дома, который мог быть украшением любого большого города, а вместо этого стоял здесь в запустении, выветрившийся от непогоды и такой же серый, как и окружавшие его деревья.

— Здесь, — сказал Ууламетс, едва переводя дыханье.

И Саша, ощущая волнение в сердце, с чувствами, навеянными непрошеными мыслями об этом месте и детстве мальчика-Ууламетса, сказал:

— Мы что же, вот так просто и подойдем к нему?

— Пока кто-нибудь не остановит нас, — ответил Ууламетс, и начал преодолевать подъем, склон которого был размыт дождем и покрыт грязью. Он поскользнулся, и Саша не раздумывая поддержал его, совершенно не удивившись, когда старик оттолкнул его, когда они поднялись на самый верх, не впадая от этого в раздражение и не сосредоточивая свое внимание на таком отказе от посторонней помощи. Тишина — вот что сейчас требовалось им обоим: скрытность и внезапность появления.

Это должно было подбодрить Черневога, уверить его в собственной силе и собственной ловкости, убедить в том, что старый Илья Ууламетс уже ни на что не способен, кроме ошибок, и нет никаких причин беспокоиться о столкновении с ним, к которому Черневог так долго готовился. Все, находящееся поблизости, что имело хоть какую-то силу, боялось Черневога, даже лешие.

В это было легко поверить, особенно легко потому, что именно эту мысль Черневог послал им, и она, посланная ими назад, словно эхо, вернулась к нему, имея лишь еле заметные искажения, вполне подходящие для его подозрительного бессердечного нрава:

«Остерегайся Ивешки.

Она не любит тебя. Разве ты мог рассчитывать на это? Она и никогда не любила тебя: она лишь хотела обрести побольше силы для себя самой».

Тем временем, Саша вновь ощутил, как его охватывает слабое сомненье, проникающее откуда-то совсем с другой стороны, похожее скорее на уверенность, что Петр был жив и находился рядом с Черневогом.