— Чтобы дать жизнь и здоровье, — прогремел над лесом похожий на грохот голос Мисая, который осторожно дотрагивался до него подрагивающими пальцами. — Будь здоров и невредим. Оставь колдуна нам.

— Оставить вам Черневога? — спросил, словно почувствовав присутствие рассудка, встревоженный Петр. Он не мог и помыслить, чтобы оставить им Сашу или Ивешку, но чувствовал, как темнота, которая охватывала и манила его, становится все плотнее и плотнее.

— Мы вполне сможем справиться с Черневогом, — сказал Мисай. — Например, можем переломать ему кости…

Тут в разговор вступил другой леший.

— Мы можем так крепко спеленать его, что он не сможет принести никому никакого вреда. Мы можем сделать его сон еще глубже. Вот эта работа как раз для леших.

— Пересаживать, — сказал третий.

— Выращивать, — сказал четвертый.

— Лес должен возродиться здесь, — сказал Мисай.

— Ивешка? — позвал Петр, ощущая нарастающую тяжесть. — Саша?

Ему подумалось, что они ответили ему, подумалось, что они сказали, будто с ними все хорошо. И он надеялся на это. Его ощущения были столь неустойчивы и доведены до полного отчаяния последними событиями, что он вполне отваживался верить в это.

— Набирайся сил, — шептал леший, наклоняясь поближе к нему, шелестя молодыми душистыми листьями.

— Это жизнь, — сказал другой, а следующий добавил, глубоким раскатистым голосом: — После огня здесь упадут семена.

А затем шорохи листьев и мягкое покачивание подсказали им, что они движутся, и притом очень быстро.

— Мы движемся к реке, — будто во сне долетели до него слова старого Мисая, — мы несем тебя домой. Так велел нам Вьюн.

Саша проснулся от толчка, ощущая под собой нагретые солнцем доски, прислушиваясь к легким всплескам воды вокруг и мягкому потрескиванию и покачиванию лодки. Петр и Ивешка все еще спали здесь же рядом с ним, среди явно чужих корзин и узлов. В их волосах еще оставались многочисленные сучки и листья, их одежда была все та же, которую он запомнил, находясь у костра около горящего дома. Все произошедшее напоминало ему ужасный сон, в самом конце которого Петр и Ивешка исчезли где-то вверху, поднятые туда грудой сучков.

Но он не мог никак объяснить себе то, что видел сейчас: и многочисленные корзины, и Петра, и Ивешку, целых и невредимых, сучки, одежду…

Ведь если бы он начал припоминать правду, то оказалось бы, что Ууламетс должен быть мертв, Ивешка должна быть жива, что и было, на самом деле, а Черневог…

Тут он вспомнил про леших. Он наконец-то припомнил их освобождение. Он лежал под теплым солнцем, уверяя самого себя, что его друзья спасены, и старался по отдельным кусочкам восстановить в своей памяти все, что было этим утром, что казалось ему сейчас таким туманным и таким далеким, словно между ним и тем местом, в самой глубине лесной чащи, повисла густая пелена…

«Пересаживать»… вспомнил он слова лешего. «Выращивать, сеять…"

Он чувствовал, что должен что-то сделать и что-то пожелать, он чувствовал, как в этом его убеждали нахлынувшие воспоминания: он что-то обещал лешим, и они что-то обещали ему в ответ, хотя слов было сказано и не слишком много… Сами слова не имели для них особого значения…

Более важными для них были цели и намерения.

Петр открыл глаза. Он выглядел все таким же смущенным, как и накануне. Он некоторое время пристально смотрел на Сашу, словно желая убедиться, что ничего не изменилось, и, опершись рукой о палубу, склонился над Ивешкой. Он тронул ее лицо с таким выражением, которое заставило Сашу отвернуться.